Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
- Хорошо. - Первую часть арифметики, вероятно, вы знаете? - Знаю. - А вторую? - Кажется, знаю; впрочем, может быть, и забыл. Я взял лист бумаги и хотел написать з..
Я шагаю, опустив голову, но не слышу своих шагов - так они сливаются с другими... Как всегда вечерами, все спешат...
Сын провинциального помещика, Михаил Николаевич Загоскин в течение ряда лет был мелким чиновником, в более поздние годы - директором Московской Оружейной палаты. На литературное поприще он вступил еще в 1815 году как автор комедий и в течение ряда лет написал значительное количество пьес, пользовавшихся немалым успехом («Богатонов, или провинциал в столице», «Вечеринка ученых», «Благородный театр» и др.). Но широкую известность ему принес его первый исторический роман «Юрий Милославский, или русские в 1612 году».
Пушкин отметил правдивость ряда картин и образов романа. «Загоскин,- писал он в своей рецензии,- точно переносит нас в 1612 год. Добрый наш народ, бояре, казаки, монахи, буйные шиши - все это угадано, все это действует, чувствует, как должно было действовать, чувствовать в смутные времена Минина и Авраамия Палицына. Как живы, занимательны сцены старинной русской жизни! Сколько истины и добродушной веселости в изображении характеров Кирши, Алексея Бурнаша, Федьки Хомяка, пана Копычинского, батьки Еремея». Загоскину удалось передать некоторые черты народного быта. ОЗряд старинной свадьбы, крестьянское суеверие, плутовство колдуна и страх перед ним, описания глухомани и проезжей дорога воссоздают местный колорит. Успех «Юрия Милославского» Белинский относил также за счет согревающего роман патриотического чувства: он оживлял воспоминания многих читателей о торжестве России в борьбе с Наполеоном в 1812-1814 годы. Рисуя в романе картину патриотического подъема народных масс, поднявшихся на борьбу за освобождение Москвы, захваченной поляками, Загоскин правильно освещает народное движение 1612 года как общенациональное дело. Однако исторический факт национального единства большинства русского народа перед угрозой иностранного порабощения писатель переносит на внутренние социальные отношения в России, которые были весьма далеки от этого единства как в 1612 году, так и в 1829, в пору, когда появился роман. Само стремление к вольности и непокорству Загоскин рассматривает как чуждое народу, занесенное на Русь пришлыми полуразбойными элементами, вроде своевольных и жадных казаков Заруцкого, запорожских казаков, которым сильно достается в романе. Писатель проводит идеи официальной народности о том, что, в отличие от западноевропейской, русской истории не свойственна какая-либо борьба классов, что русская нация во все времена сплачивалась служением царю и преданностью православию. В «Юрии Милославском» такое единство представлено в сцене заседания боярской думы в Нижнем Новгороде накануне созыва народного ополчения. Не случайно, что вожаком «шишей», народных партизан, является поп Еремей. Главного же персонажа романа, представителя старого, враждебного народу вотчинного боярства Загоскин сделал национальным героем, выразителем народных стремлений, решающей фигурой в исторических событиях 1612 года. Даже Козьма Минин, чисто риторическая фигура в романе, перед Юрием Милославским отступает на второй план.
Мало исторического и в характере Юрия Милославского. В сцене с паном Копычинским виден не столько молодой боярин начала XVII века, сколько дуэлянт-забияка из армейских царских офицеров 30-х годов. И возлюбленная Юрия, Анастасья, скорее напоминает барышню из дворянской провинции времен Загоскина, чем дочь знатного боярина начала XVII столетия. Психологию людей своего времени Загоскин переносит в далекое прошлое.
Первому роману Загоскина нельзя отказать в мастерстве рассказа, в умелой композиции произведения. Он подготовляет читателя к различным событиям из жизни героев, исподволь заинтриговывая его, создает напряженные ситуации, развязка которых зачастую неожиданна.
Любовь автора к таинственному, загадочному связана со стилем его романа. При заметном стремлении к верному изображению событий, при реалистичности в зарисовке отдельных эпизодов и деталей старинного быта, Загоскин, несомненно, испытывал на себе влияние романтизма. Хотя писатель порой несколько иронизирует над воображением романтиков, тем не менее он в стиле баллад Жуковского описывает уединенный, полуразрушенный замок и рассказывает легенды о мертвых монахах, подымающихся из могил. Все этапы жизни Юрия Милославского предсказаны некоей таинственной нищенкой, и события романа доказывают справедливость этого вещего прорицания. С другой стороны, Загоскин нередко впадает в выспренний дидактический тон, портящий живой и естественный язык романа.
Национально-патриотический подъем 1812 и последующих годов нашел свое отражение в другом романе Загоскина «Рославлев, или русские в 1812 году», но как в дурном зеркале. Писатель был искренним патриотом, но недостаток передового мировоззрения направил его патриотизм в сторону реакционно-охранительских идей. Участник войны 1812 года, Загоскин сумел правдиво воссоздать некоторые эпизоды войны, партизанского движения, картины провинциального помещичьего быта. По свидетельству друга романиста С. Т. Аксакова, «некоторые происшествия, описанные Загоскиным в четвертом томе «Рославлева», действительно случились с ним самим или с другими его сослуживцами при осаде Данцига». Но эпоха и люди 1812 года в «Рославлеве» не получали исторически верного воплощения. Представления писателя о русских людях в 1812 году даны в образе молодого офицера-патриота Рославлева. Как и Юрий Милославский, Рославлев - идеальный герой: он добродетелен, поведение его безупречно, он готов жертвовать личным своим счастьем для блага родины. Загоскин вместе с тем противопоставляет его действительно передовому общественному течению того времени - вольнолюбиво настроенной дворянской интеллигенции, из среды которой вышли декабристы.
Еще сильнее, чем в «Юрии Милославском», Загоскин подчеркивает единение всего русского народа вокруг царя и православной церкви. «Придет беда,- так все заговорят одним голосом, и дворяне, и простой народ!»- говорит «истинно русский» «почтенный гражданин» купец Иван Архипович. О своей преданности господам говорят в романе крепостные крестьяне.
Давая общую оценку второму роману Загоскина, Белинский в 1843 году писал: «В «Рославлеве» он принялся более за свое дело - за изображение того, что видел сам на Руси в 1812 году. И если бы он остался верен своему таланту и призванию - рисовать отдельные сцены и картины простонародного и помещичьего деревенского быта,- его второй роман был бы не без достоинств. Но автор почел нужным основать все на мелодраматической завязке, а главное, возымел немножко смелую претензию - изобразить, словно в поэме, великий 1812 год со всем его историческим значением и характером,- и каким же образом? - через мелодраматическую любовишку, через портреты бесцветного героя Рославлева, избитое в комедиях лицо доброго малого Зарецкого, через несколько добродушных оригиналов, вроде Буркина и Иволгина, и посредством нескольких отдельных и вымышленных сцен Бородинской битвы, в которых разговаривают между собою приятели»". Последующие исторические романы Загоскина успеха не имели.
... Наезжая в гости в ее родной городок, он посещал с тестем уроки Библии для взрослых в молельном доме. На еврея Мейлера там взирали как на диковину и обращались к нему с "забавным почтением": попросили даже пролить свет на отдельные стихи из Нового Завета, смысл которых эти безыскусные христиане понимали не вполне. Сам Мейлер, прочитав Евангелия, нашел их "в отдельных местах замечательными", "но там, где глаз не падает на гениальную фразу, проза выглядит пресной, а само повествование безнадежно противоречивым. Поэтому я решил, что этот удивительный сюжет необходимо изложить заново, причем как следует". Кто же исправит огрехи и ляпы, пропущенные литературными комиссиями ранних христиан? Разумеется, сам Норман Мейлер. И он сказал себе: "Если я смог написать об Исиде, Осирисе и Ра, вряд ли Новый Завет окажется намного труднее". И ошибся он лишь отчасти. Его евангелие написано несложным, достаточно вольным английским языком, но осанистое необиблейское величие текста внушает жутковатый трепет. Порой предложения чересчур просты ("Мы ели и веселились"; "Он в слезах вышел вон. Он плакал"), другие же, наоборот, чересчур витиеваты ("В глазах моих, точно стражники на часах, стояли слезы"), но в целом тон выдержан и звучит вкрадчиво-убедительно. Откуда, собственно, льется благостный голос-дух Иисуса, возможно, лучше не вникать, но Мейлер берет этот тон с самого начала. Его Иисус жалуется на преувеличения и неточности, которые встречаются в Евангелиях, написанных "спустя много лет после моего ухода", а потом сообщает читателям: "...Я решил изложить свою историю сам. Тем, кто непременно спросит, как слова мои попали на страницы книги, отвечу: считайте это еще одним маленьким чудом". Иисус намерен исправить все неточности, хотя сам отнюдь не уверен, что такая задача окажется ему по силам. Он лишь надеется "не погрешить против истины" - в отличие от Марка, Матфея, Луки и Иоанна, которые "стремились увеличить число своих приверженцев", как евреев, так и язычников...
