Bcпoминaя o тoм или инoм из cвoиx coвpeмeнни-кoв, oн вмecтe c кaждым из ниx кaк бы cызнoвa пepeживaл eгo жизнь, пpoxoдил c нa-ч..
нном отечестве, установления единообразной точки зрения на все общественные потребности и мероприятия правительства; с другой же стороны - невозможность достижения сей цели..
Эти вещи, сколько я помню, первые опыты г. Орловского на поприще зимнего пейзажа, и опыты не вполне удачные...
Дядюшка моего приятеля Заруцкого, Иван Алексеевич Асанов - дай бог ему царство небесное,- был старик пре- добрый. Никогда не забуду я нескольких дней, проведенных мною под конец осени, помнится, в 1806 году, в его сара товской деревушке, на Хопре. Как теперь, гляжу на десятка два крестьянских изб, разбросанных по высокому берегу ре- ки, на его огромные кирпичные палаты, построенные, на диво всему Сердобскому уезду, в два этажа, со сводами и с такими толстыми стенами, что от них, как мячик, отскочило бы сорокавосьмифунтовое ядро. Я не был еще знаком с Иваном Алексеевичем, когда приехал по делам в Сердобск. Имея рекомендательное письмо к городничему, я остановился у него в доме и тут-то в первый раз услышал о богатом помещике, отставном секунд- майоре Асанове. Не проходило дня, чтоб в сердобском высшем обществе не толковали о его странностях и причу дах. Городничий, уездный судья, стряпчий - словом, все власти и первостатейные сановники города Сердобска отно сились об нем с весьма дурной стороны; одни говорили, что он нелюдим и гордец, другие называли его полоумным; были даже добрые люди, которые уверяли, что будто бы он никогда не ходил к обедне и что в его доме нет ни одного образа. Правда, капитан-исправник всегда восставал против этой клеветы, но так как он один изо всего Сердобска водил хлеб-соль с Иваном Алексеевичем, то никто и не давал веры его словам. Воля твоя, Дмитрий Иванович,- говаривал ему часто городничий,- воля твоя, а это что- нибудь недаром: кто не хочет жить с людьми, у того совесть не чиста. Добро б он был человек скупой - так нет! Посмотри, как сорит деньгами! Когда прошлого года был пожар в слободе и открыли подписку на погоревших мещан, так он один дал больше, чем все наше дворянское сословие. Ну, рассудите милостиво, господа, что он, для экономии, что ль, живет в этой хоперской деревне, в которой, чай, нет господской запашки и двадцати десятин во всех полях? Человек он богатый: за ним в одной Пензенской губернии с лишком тысяча душ. Вот хоть его Засурская волость: есть к чему руки приложить, десятин по пятнадцати на душу,- а угольев-то сколько: поемные луга на Суре, строевой лес, мельница о восьми поставах - подлинное золотое дно! Не хотелось жить в деревне - Пенза под боком. Конечно,- прибавлял обыкновенно городничий, поправляя с важностию свой галстук, - у нас и в Сердобске общество дворян прекрасное, но ведь Пенза - губернский город, да еще какой!.. Одна Петровская ярмарка чего стоит! Публика отличная, просвещенная, благородные собрания, театр, воксалы, Английский клуб (говорят, однако же, что он рушился), балы- словом, чего хаешь, того просишь. А что всего-то лучше, губернатор с вице- губернатором живут всегда в ладу, сплетней никаких нет, барыни меж собой никогда не ссорятся, и куда ни сунься, везде так и режут по-французски.
The cabin logs, with the bark still rough, And my mother who laughed at trifles, And the tall, lank visitors, brown as snuff, With their long, straight squirrel-rifles.
I can hear them dance, like a foggy song, Through the deepest one of my slumbers, The fiddle squeaking the boots along And my father calling the numbers.
The quick feet shaking the puncheon-floor, And the fiddle squealing and squealing, Till the dried herbs rattled above the door And the dust went up to the ceiling.
There are children lucky from dawn till dusk, But never a child so lucky! For I cut my teeth on "Money Musk" In the Bloody Ground of Kentucky!
When I grew as tall as the Indian corn, My father had little to lend me, But he gave me his great, old powder-horn And his woodsman's skill to befriend me.
With a leather shirt to cover my back, And a redskin nose to unravel Each forest sign, I carried my pack As far as a scout could travel.
Till I lost my boyhood and found my wife, A girl like a Salem clipper! A woman straight as a hunting-knife With eyes as bright as the Dipper!
We cleared our camp where the buffalo feed, Unheard-of streams were our flagons; And I sowed my sons like the apple-seed On the trail of the Western wagons.
They were right, tight boys, never sulky or slow, A fruitful, a goodly muster. The eldest died at the Alamo. The youngest fell with Custer.
The letter that told it burned my hand. Yet we smiled and said, "So be it!" But I could not live when they fenced the land, For it broke my heart to see it.
I saddled a red, unbroken colt And rode him into the day there; And he threw me down like a thunderbolt And rolled on my as I lay there.
The hunter's whistle hummed in my ear As the city-men tried to move me, And I died in my boots like a pioneer With the whole wide sky above me...
