Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.zagoskin.net.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Андрей Лещенко. Желаем Вам приятного чтения!

   Вступительная статья Вл. Муравьева
   Художник Е. Ганушкин

   Роман М Н Загоскина (1789 - 1852) "Юрий Милославский, или Русские в 1612 году" посвящен эпохе национально-освободительной борьбы русского народа против иноземных захватчиков в начале XVII века под руководством Минина и Пожарского. Увлекательность сюжета, историческая достоверность принесли роману широкую известность.

   "Благородное чувство любви к отечеству"

   I

   "Анна Андреевна. Так, верно, и "Юрий Милославский" ваше сочинение?
   Хлестаков. Да, это мое сочинение.
   Анна Андреевна Я сейчас догадалась.
   Марья Антоновна. Ах, маменька, там написано, что это господина Загоскина сочинение.
   Анна Андреевна. Ну вот: я и знала, что даже здесь ты будешь спорить.
   Хлестаков. Ах да, это правда: это точно Загоскина; а есть другой "Юрий Милославский", так тот уж мой.
   Анна Андреевна Ну, это, верно, я ваш читала. Как хорошо написано!"

   Эта сцена бессмертной гоголевской комедии, изучаемой в школе, для нашего юного читателя-современника обычно бывает первым услышанным им эхом той громкой, всеобщей известности и славы, которой пользовался в России 1830 - 1840-х годов роман Михаила Николаевича Загоскина "Юрий Милославский, или Русские в 1612 году".
   Впервые роман Заюскина был шдин в конце 1829 года. Автор послал его Л. С. Пушкину и через несколько дней получил от пето такое письмо

   "Милостивый государь
   Михаиле Николаевич,
   Прерываю увлекательное чтение Вашего романа, чтоб сердечно поблагодарить Вас за присылку "Юрия Милославского", лестный знак Вашего ко мне благорасположения. Поздравляю Вас с успехом полным и заслуженным, а публику с одним из лучших романов нынешней эпохи. Все читают его. Жуковский провел за ним целую ночь.
   Дамы от него в восхищении. В "Литературной газете" будет о нем статья Погорельского. Если в ней не все будет высказано, то постараюсь досказать. Простите. Дай бог Вам многие лета - то есть дай бог нам многие романы.

   С искренним уважением и преданностию, честь имею быть
   Вашим покорнейшим слугою
   Л. Пушкин.
   11 января 1830.
   СПб."

   А. Погорельский (писатель-романтик, в частности автор хорошо известной до сих пор сказки "Черная курица, или Подземные жители") по каким-то причинам не написал статьи, и в "Литературной газете" была напечатана рецензия Пушкина, в которой он дает высокую оценку роману Загоскина. В заключение рецензии он отмечает "блистательный", "вполне заслуженный" успех "Юрия Милославского".
   Роман Загоскина действительно получил самое блистательное признание, как у крупнейших литераторов того времени, так и в самых широких кругах читателей. Об этом сохранились свидетельства многих современников. В. А. Жуковский признавался Загоскину: "Вот что со мной случилось: получив вашу книгу, я раскрыл ее с некоторою к ней недоверчивостью, с тем только, чтобы заглянуть в некоторые страницы, получить какое-нибудь понятие о слоге вообще; но с первой страницы перешел я на вторую, вторая заманила меня на третью, и вышло, наконец, что я все три томика прочитал за один присест, не покидая книги до поздней ночи. Это для меня решительное доказательство достоинства вашего романа". О том, как был встречен в Петербурге роман, рассказывает в письме Загоскину его друг драматург А. А. Шаховской: "Я уже совсем оделся, чтобы ехать на свидание с нашими первоклассными писателями, как вдруг принесли мне твой роман; я ему обрадовался и повез с собой мою радость к гр. Толстому. Но там меня ею уже встретили. Первое действующее лицо авторского обеда, явившееся на сцену, был Пушкин, и тотчас заговорил о тебе; Пушкин восхищался отрывками твоего романа, которые он читал в журнале; входит Крылов из дворца:
   расспросы о тебе и улыбательные одобрения твоему роману; входит Гнедич: в восхищении от прекрасного твоего романа; наконец, является Жуковский и, сказав два слова, объявляет, что не спал вчера всю ночь - отчего же? Все-таки от твоего романа.."
   С. Т. Аксаков напечатал статью о "Юрии Милославском", в которой говорилось: "Радуясь прекрасному явлению в литературе нашей, как общему добру, мы с большим удовольствием извещаем читателей, что, наконец, словесность наша обогатилась первым историческим романом, первым творением в этом роде, которое имеет народную физиономию: характеры, обычаи, нравы, костюм, язык.
   Не один раз прочитав его со вниманием и всегда с наслаждением, мы считаем за долг сказать свое мнение откровенно и беспристрастно, подкрепляя по возможности доказательствами похвалы свои и осуждения, разумеется кроме тех случаев, где и то и другое будет основано на чувстве чисто эстетическом - вкусе: он у всякого свой.
   Если б романы Вальтер-Скотта были написаны на русском языке, и тогда бы "Юрий Милославский" сохранил свое неотъемлемое достоинство".
   Кстати сказать, Вальтер Скотт, познакомившийся с романом Загоскина в английском переводе, прислал ему письмо, в котором также высказывал свое восхищение "Юрием Милославским".
   Известный журналист Н. И. Греч в своих воспоминаниях писал о "Юрии Милославском": "Его читали везде, и в гостиных, и в мастерских, в кругах простолюдинов, и при высочайшем дворе".
   С. Т. Аксаков рассказывал, что знающие грамоту крестьяне не только сами читали роман, но и пересказывали его неграмотным, что "огромное число табакерок и набивных платков с изображением разных сцен из "Юрия Милославского", развозимых по всем углам необъятной России, поддерживают известность имени его сочинителя". Товарищ Загоскина по военной службе мелкопоместный помещик Воронежской губернии В. М. Бакунин в длинном письме описал, как был принят роман в Воронеже. "Их здесь получили четыре экземпляра, - пишет он, - но они были не достаточны, потому что все генерально желали его поскорей прочесть, а что касается до моего, то вот он уже два месяца переходит из рук в руки, и все еще множество находится кандидатов. Я уже, кроме того, что, получив оный, прочитал в одну ночь, не переставая, успел уже два раза прочитать его громко дамам, каждый раз с большим удовольствием, и не только прелестные глаза слушательниц часто наполнялись слезами, а лица их попеременно изображали то страх, то радость, но должен признаться, к стыду почти старого драгуна, что несколько раз крупные слезы падали на бесконечные усы его... Одним словом, у нас здесь почти все, не взирая ни на пол, ни на лета, в восхищении от твоего "Юрия". Многие его выписывают, потому что не достаточно, говорят, прочитать его один раз и что такая книга служит украшением библиотеки". Между прочим, в бумагах Загоскина сохранилось письмо знаменитого французского писателя Проспера Мериме, в котором он выражал желание постоянно иметь в своей библиотеке этот роман Загоскина. В. М. Бакунин приводит в своем письме еще целый ряд красноречивых фактов: рассказывает о том, что все внимание читателей отдано "Юрию Милославскому", а о бульварном романе Ф. Булгарина "Иван Выжигин", который прежде "здесь играл довольно значительную ролю... более почти не говорят", и о том, что "один почтенный и пожилой человек чуть не побранился с одним молодым человеком за то, что сей последний сказал, что "Юрий" ему не нравится". Далее Бакунин пишет: "Многие дамы мне сказывали, что читали "Юрия" до половины ночи и даже после балов, не взирая на вред, который мог произойти для цвета лица; после этого нужно ли других доказательств, как ин!ересен твой "Юрий". А некоторые из наших усачей даже забывали волокитство и опаздывали на балы".
   Подобных ярких, красноречивых, часто очень трогательных свидетельств, читательской популярности романа М. Н. Загоскина "Юрий Милославский, или Русские в 1612 году" можно привести еще очень много. Но приведем еще только одно - свидетельство одиннадцатилетнего мальчика: "Юрий Милославский" был первым сильным литературным впечатлением моей жизни. Я находился в пансионе некоего г. Вайденгаммера, когда появился знаменитый роман; учитель русского языка... рассказал в часы рекреаций моим товарищам и мне его содержание... "Юрий Милославский" казался мне чудом совершенства". Этим мальчиком был будущий великий писатель И. С. Тургенев...
   Всеобщий успех романа Загоскина, изображавшего события более чем двухсотлетней давности, то есть романа исторического, - явление нечастое в истории литературы. Обычно таким вниманием пользуются произведения, описывающие современность, затрагивающие злобу дня. Но при отсутствии внешней злободневности роман Загоскина отвечал глубинным, заветным, не сиюминутным, а постоянным, завещаемым от поколения к поколению народным чувствам и размышлениям. К тому же высокие художественные достоинства и занимательность рассказа усиливали степень воздействия романа на читателя. В. Г. Белинский при анализе отдельного литературного произведения или всего творчества писателя всегда уделял большое внимание раскрытию наряду с художественными достоинствами и его общественной роли, общественного значения, С этой точки зрения он подошел и к Загоскину. Он писал, что романы Загоскина "были фактами эстетического и нравственного образования русского общества", "мы... уважаем этот роман, - говорил он о "Юрии Милославском", - за благородное чувство любви к отечеству".
   Вот это "благородное чувство любви к отечеству", заключенное в романе и проповедуемое им, волновало современников Загоскина - людей XIX века в повествовании о XVII веке. Оно же обусловило и долгую будущую жизнь романа, которую предсказал ему также Белинский. В 1847 году молодой тогда критик В. Майков выступил со статьей, в которой подверг "Юрия Милославского" уничтожающей критике. В. Майкову ответил Белинский. "Нас неприятно поразил какой-то враждебный и презрительный тон, с каким критик разбирает "Юрия Милославского"... - пишет Белинский. - "Юрий Милославский" имеет значение у нас в России, и - не во гнев будь сказано г. критику - имеет значение почетное". Указывая на историческое значение романа Загоскина, Белинский сравнивает его с почтенным пожилым человеком, "который не даром жил на свете, который сделал свое дело", и заключает выводом, что роман принадлежит не только прошлому: "Знаете ли, что "Юрий Милославский" не только сделал уже свое дело, но еще и продолжает его делать? Это доказывается его седьмым изданием. Нельзя же думать, что его покупают всё одни и те же читатели: нет, он с каждым годом находит себе новых, которые теперь им довольны так же, как вы были довольны им назад тому семнадцать лет. Вот почему мы от всей души желаем поскорее дождаться его семидесятого издания и увидеть, что он продается не дороже 25 копеек серебром".
   В конце 1850-х годов С. Т. Аксаков отмечал, что "читает до сих пор "Юрия Милославского" вся грамотная Русь". В его словах явно ощущалось удивление таким долгим сроком читательской любви. Но у романа Загоскина еще было впереди много изданий.
   В 1879 году Ф. М. Достоевский взял на службу мальчиком в книжный склад пятнадцатилетнего крестьянского подростка Петра Кузнецова. Много лет спустя, вспоминая годы работы у великого писателя, его сердечное внимание к людям, Кузнецов рассказывал, что вскоре после поступления на службу на квартиру, где он снимал угол, пришел Достоевский. "Я очень удивился и растерялся, - пишет Кузнецов. - Я дал ему табуретку, он сел и спрашивает хозяйку, как я живу и когда прихожу вечером домой и чем дома занимаюсь. Хозяйка сказала, что в карты играем, в "дурачки" и в "свои козыри". Федор Михайлович на второй день при завтраке мне говорит: "Ты больше в карты не играй, а читай книги". Первую книгу дал мне Загоскина "Юрий Милославский". Безусловно, Достоевский рекомендовал этот роман потому, что ожидал от него положительного нравственного воздействия на подростка.

   2

   "Юрий Милославский, или Русские в 1612 году" - главное и лучшее произведение Михаила Николаевича Загоскина. Этот роман написан им в середине творческого пути: весь его предшествующий жизненный опыт, вся литературная работа были подготовкой к созданию "Юрия Милославского", все последующие произведения - использованием и разработкой тех творческих принципов и достижений, которые были найдены в "Юрии Милославском". Биография Загоскина тоже четко делится на две части - до "Юрия Милославского" - это поиски своего места в жизни и литературе и после "Юрия Милославского" - двадцать три года, небогатых внешними событиями, но наполненных большим постоянным упорным литературным трудом.
   Михаил Николаевич Загоскин родился 14 июля 1789 года в имении отца - небогатого пензенского помещика. Детство Загоскин провел в деревне и получил обычное для провинциального дворянского недоросля тех времен домашнее образование, то есть кое-как научился читать. Но, выучившись грамоте, он пристрастился к чтению, и родители, опасаясь, как бы он не испортил глаз, отнимали у него книги.
   Под влиянием прочитанного Загоскин еще в детстве начал сочинять. В одиннадцать лет он написал трагедию "Леон и Зыдея"
   и повесть "Пустынник". Детские произведения Загоскина пропали, содержание их неизвестно, осталось только семейное предание о том, что соседи, которым отец давал их читать, хвалили и даже не хотели верить, что "это было написано Мишей".
   В конце XVIII века в России существовал обычай записывать дворянских детей чуть ли не со дня рождения в военную службу, чтобы к тому времени, когда он подрастет, ему "по выслуге лет"
   следовал офицерский чин. Законом подобная хитрость запрещалась, но при помощи знакомств, влиятельных покровителей этот закон обходили. Отец Загоскина не имел ни знакомств, ни покровителей, ни средств на подкуп чиновников, поэтому, когда Мише исполнилось тринадцать лет, отец решил, что пора ему начинать службу, и отправил его в Петербург. Мальчика определили служить самым мелким, "не имеющим чина" чиновником-канцеляристом в государственное казначейство. С этого времени Загоскин должен был сам содержать себя, отец не присылал ему ни копейки. Михаил Николаевич нуждался, порой голодал, но, как вспоминает современник, всегда отличался веселостью нрава. Через два года он получил первый, самый низший чин сенатского секретаря, через десять лет службы - чин губернского секретаря и жалованье сто рублей в год, которому он очень радовался, потому что оно позволяло ему со слугой обедать каждый день. Это произошло в начале 1812 года.
   Но в июне 1812 года началась Отечественная война. Едва было объявлено об организации ополчения, Загоскин оставил службу и вступил в ополчение ратником. Формулярный список Загоскина сообщает, что он "был в походах против французов 1812, 1813 и 1814 г.; в действительных сражениях под городом Полоцком 1812 г.
   октября 6-го, под Смоленском 2-го ноября того же года, под крепостью г. Данцига 1813 г. 17, 18, 19, 20 чисел августа, а 22 числа при взятии предместья Оры, 5-го сентября неприятельских шанцев", а рапорты начальства дополняют: ..."вел себя как храброму и благородному офицеру прилично. Под Полоцком 6-го октября находился в сражении; будучи послан в стрелки, вытеснил неприятеля из шанцев, при чем был ранен пулею в ногу", "во всех вышеозначенных делах отличал себя в мужестве и храбрости, всегда был мною посылаем с приказаниями к стрелкам и, несмотря на жестокую неприятельскую пушечную и ружейную стрельбу, все поручения исполнял с отличною неустрашимостию, расторопностию, исправностию и успехом".
   В романе "Рославлев, или Русские в 1812 году", написанном двадцать лет спустя и бывшем до появления "Войны и мира"
   Л. Н. Толстого самым популярным литературным произведением об Отечественной войне 1812 года, во многих эпизодах Загоскин описал случаи, участником или свидетелем которых он был сам.
   После падения Данцига ополчение было распущено. Загоскин вернулся в Петербург и вновь поступил на статскую службу.
   Все большее и большее место в его жизни начинает занимать литература. Если раньше он удовлетворялся тем, что свои произведения давал читать приятелям, то теперь новую комедию "Проказник" послал одному из самых известных тогдашних драматургов князю А. А. Шаховскому. Отзыв был самый положительный, комедию поставили в театре.
   Окрыленный успехом, Загоскин пишет еще несколько комедий, сотрудничает в журнале "Русский пустынник, или Наблюдатель отечественных нравов", в котором помещает множество прозаических произведений разных жанров: статей, сатирических очерков, рассказов, отрывков из начатых романов. Он пробует заниматься журналистикой, вместе с П. А. Корсаковым - братом лицейского товарища Пушкина в 1817 году издает журнал "Северный наблюдатель", в котором печатает стихи Пушкина. Из департамента горных и соляных дел Загоскин переходит на службу в Дирекцию императорских театров помощником члена репертуарной части.
   В 1820 году Загоскин из Петербурга переехал в Москву, где и прожил почти безвыездно всю остальную часть жизни, более тридцати лет.
   Сначала он служил чиновником Дирекции московских театров, затем директором московских театров, а с 1842 года - директором московской Оружейной палаты.
   В Москве в полной мере развернулся литературный талант Загоскина, чему способствовало и то, что он легко и органично вошел в круг московских литераторов, в своеобразный московский быт.
   К этому времени он уже знаком со многими литераторами:
   В. Ф. Одоевским, Д. В. Давыдовым, П. А. Вяземским, И. И. Дмитриевым, Н. В. Гоголем, М. П. Погодиным и другими, он посещает заседания Общества любителей российской словесности, бывает в знаменитом литературно-музыкальном салоне княгини 3. А. Волконской.
   Н. В. Гоголь писал, обращаясь к Заюскину: "Адресую мое письмо к вам как члену того просвещенного и высшего круга, который составляет честь и гордость Москвы".
   Комедии Загоскина в 1820 - 1830-е годы с большим успехом шли на сцене Московского театра. Уменье подметить характерные черты жизни, занимательная интрига, живая разговорная речь, веселость (Гоголь особенно хвалил комедии Загоскина "за веселость"), мягкий юмор, "благородство, - как говорили тогда, - чувствований" сделали их примечательным явлением в русской драматургии.
   Загоскин как драматург приобрел к концу двадцатых годов широкую известность и прочный авторитет. Необходимость содержать увеличивающуюся с годами семью заставляла его, окончив одну пьесу, тотчас приниматься за другую, потому что они приносили верный заработок. Но писать только в драматическом жанре тяготило Загоскина; как он сам говорил, ему надоело "таскать кандалы условных, противоестественных законов, которые носит сочинитель, пишущий комедию". В еще большей степени, чем драматургом, он был прозаиком и мечтал о романе, который он называл "открытым полем, где могло свободно разгуляться воображение писателя".
   Наконец, в 1828 году после шумного успеха комедии "Благородный театр" он решается приняться за роман.
   Еще в детстве и отрочестве любимое чтение Загоскина составляли книги-на исторические темы. История продолжала его интересовать и позже. Поэтому он решил писать исторический роман из эпохи борьбы русского народа против польской и шведской интервенции начала XVII века.
   Выбор темы для романа был не случаен.
   Отечественная война 1812 года, которая завершилась изгнанием французских интервентов, лишь благодаря тому, что стала войной народной, выдвинула на первый план проблемы национального и народного. Эти проблемы вторглись во все сферы общественной жизни и прежде всего в социальные отношения, в область культуры.
   Логическим развитием возникшего в период Отечественной войны 1812 года общественно-политического движения был декабризм.
   Декабрист М. И. Муравьев-Апостол сказал о себе и своих товарищах по тайному обществу: "Мы были дети 12-го года". С таким же правом то же самое могло сказать о себе все передовое русское общество 1820 - 1830-х годов. Поэтому интерес к проблемам и темам, возникшим в связи с Отечественной войной 1812 года, прочно держался в обществе.
   В 1812 году эпоха польско-шведской интервенции начала XVII века представлялась как бы исторической параллелью к современным событиям. "Да найдет он (неприятель, вторгшийся в пределы России. - Вл. М.) на каждом шаге верных сынов России, - говорилось в первом официальном манифесте народу, в котором сообщалось о начале войны. - Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина!" Эта историческая параллель получила всенародное признание, вызвала всеобщий интерес к времени, жизни и деятельности Минина и Пожарского и стала вообще символом борьбы русского народа против иноземных захватчиков. В ознаменование победы над Наполеоном в Москве на Красной площади был воздвигнут памятник "гражданину Минину и князю Пожарскому".
   Загоскин был в полной мере сыном своего времени: в ранней юности стал свидетелем либеральных надежд начала века - "дней Александровых прекрасного начала", говоря словами Пушкина, испытал в полной мере силу и радость действенного патриотизма Отечественной войны 1812 года, не будучи членом тайного общества, знал некоторых его деятелей и испытывал влияние декабристских идей - все это нашло отражение в его произведениях, в выборе темы дли исторического романа и в самом романе, к работе над которым он приступил.
   Событиям русской истории конца XVI - начала XVII века было посвящено немало произведений русской литературы первой четверти XIX века разных жанров, но большинство из них не отличались ни глубиной содержания, ни исторической достоверностью, ни художественными достоинствами. Исключение составляли лишь думы К. Ф. Рылеева "Димитрий Самозванец" и "Иван Сусанин" и трагедия А. С. Пушкина "Борис Годунов", в то время, когда Загоскин писал "Юрия Милославского", еще не опубликованная. Поэтому, несмотря на столь широкое обращение русских поэтов и прозаиков к Смутному времени (такое название получил в истории этот период), оно не получило в тогдашней русской художественной литературе настоящего воплощения, и перед Загоскиным в первую очередь вставала задача художественного освоения темы.
   В то же время перед Загоскиным стояла необычайно сложная и принципиально важная для русской литературы проблема создания русского исторического романа как жанра, которого она еще не имела.
   В 1800 - 1820-е годы в русской литературе главенствовала поэзия. Развивался поэтический язык, поэтические жанры и стили, и за четверть века русская поэзия, пройдя в своем развитии сентиментализм, все стили романтизма, решительно и успешно освоив основы реализма, достигла блистательного совершенства. В эти десятилетия развернулись таланты В. А. Жуковского, К. Н. Батюшкова, Д. В. Давыдова, поэтов-декабристов, А. С. Пушкина и группы первоклассных поэтов, называемых "поэтами пушкинской поры":
   А. А. Дельвига, Е. А. Баратынского, П. А. Вяземского и других.
   Проза же все это время оставалась как бы на втором плане, остановившись в своем развитии на уровне последнего десятилетия XVIII века. Знаменательны в этом отношении слова Пушкина (1822 г.): "Вопрос, чья проза лучшая в нашей литературе? - Ответ:
   Карамзина".
   Конечно, в русской прозе шел подспудный процесс, направленный, как и в поэзии, к развитию в ней элементов реализма и национальных черт, однако все эти черты и элеуюлты существовали в пределах и границах уже пройденного поэзией литературного направления - сентиментализма или в лучшем случае - раннего романтизма. "Юрий Милославский" оказался первым после исторических повестей Карамзина произведением русской художественной прозы, принципиально отличным от них и обладающим теми качествами, которые отвечали и внутренней логике развития литературы, и требованиям самых широких слоев русских читателей.
   В практике русской художественной литературы первой четверти XIX века на исторические темы, даже в лучших произведениях, например, в думах К. Ф. Рылеева, герои носили имена исторических лиц, но их характеры, мысли и по большей части поступки были авторским вымыслом. Загоскин поставил перед собой задачу изобразить эпоху и своих героев исторически достоверно, в этом заключался совершенно новый подход к созданию художественного произведения на историческом материале. Но одновременно Загоскин четко сформулировал различие между историческим исследованием и историческим романом: "Исторический роман - не история, а выдумка, основанная на истинном происшествии". Поэтому главным героем романа он сделал персонаж, созданный авторским воображением, - молодого боярина Юрия Милославского. Писатель рассказывает о его участии в подлинных исторических событиях, о его приключениях, драматической любви, о его друзьях и врагах, среди которых есть персонажи, как и он, вымышленные автором, а также и исторические лица - Минин, Пожарский и другие.
   Критикуя исторические романы, авторы которых не особенно утруждали себя изучением описываемого ими времени, Пушкин пишет: "В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании. Вальтер Скотт увлек за собою целую толпу подражателей. Но как они все далеки от шотландского чародея! подобно ученику Агриппы, они, вызвав демона старины, не умели им управлять и сделались жертвами своей дерзости. В век, в который хотят они перенести читателя, перебираются они сами с тяжелым запасом домашних привычек, предрассудков и дневных впечатлений. Под беретом, осененным перьями, узнаете вы голову, причесанную вашим парикмахером; сквозь кружевную фрезу a la Henri IV проглядывает накрахмаленный галстух нынешнего dandy. Готические героини воспитаны у Madam Compan, а государственные люди XVI-ro столетия читают "Times" и "Journal dBS debats". Сколько несообразностей, ненужных мелочей, важных упущений! сколько изысканности! а сверх всего, как мало жизни! Однако ж сии бледные произведения читаются в Европе".
   Загоскин же поставил своей задачей изобразить историческую эпоху, а не представить в своем романе современников, переодетых в очень приблизительные исторические костюмы.
   Его работа над романом началась с основательного изучения исторических материалов. Загоскиным были изучены "История государства Российского" Н. М. Карамзина, уже послужившая источником Пушкину для "Бориса Годунова" и Рылееву для многих его дум, летописи, сочинения русских авторов XVII века, и среди них знаменитое "Сказание" келаря Троице-Сергиевой лавры Авраамия Палицына об обороне лавры во время осады ее поляками, а также описания России и русского быта, сделанные иностранцами.
   С. Т. Аксаков вспоминает, что Загоскин был совершенно захвачен своим романом, "его всегдашняя рассеянность, к которой давно привыкли и которую уже не замечали, до того усилилась, что все ее заметили, и все спрашивали друг друга, что сделалось с Загоскиным? Он не видит, с кем говорит, и не знает, что говорит. Встречаясь на улицах с короткими приятелями, он не узнавал никого, не отвечал на поклоны и не слыхал приветствий: он читал в это время исторические документы и жил в 1612 году".
   Хорошее знание исторических фактов и быта эпохи позволило Загоскину как бы переселиться в описываемое время и свободно в нем ориентироваться.
   Для изображения в романе он взял не весь период Смутного времени, а только заключительный его этап с конца 1611 по конец 1612 года, когда было собрано народное ополчение под руководством Минина и Пожарского и польские интервенты были изгнаны из Москвы.
   Но при этом события одного года не вырваны механически из того исторического периода, часть которого они составляют: Загоскин дает почувствовать всю панораму времени. Он ссылается на предшествующие факты, называет имена исторических деятелей, не участвующих в развитии романной интриги, его рассказ рассчитан на то, что читатель уже знаком с эпохой Смутного времени в фактическом и собственно историческом плане из исторических трудов.
   Расчет Загоскина на исторические познания современных читателей был оправдан. Использованные им исторические источники входили и в их круг чтения: в 1810 - 1820-е годы после выхода "Истории государства Российского" Н. М. Карамзина научная и популярная историческая литература по степени читательского интереса успешно конкурировала с беллетристикой, тогдашние журналы и альманахи отводили ей значительную часть своих страниц, издавались и специальные исторические альманахи, как, например, "Русская старина", альманах, вышедший в 1824 году, составленный историком-декабристом А. Корниловичем, или "Московский альманах для прекрасного пола", который в 1826 - 1829 годах издавал С. Н. Глинка. Среди материалов помещались статьи и документы о событиях и деятелях Смутного времени.
   А. С. Пушкин, изучавший ту же эпоху и по тем же, что и Загоскин, источникам для "Бориса Годунова", безусловно основываясь и на собственном восприятии эпохи, писал в рецензии на "Юрия Милославского": "Г-н Загоскин точно переносит нас в 1612 год Добрый наш народ, бояре, козаки, монахи, буйные шиши - все это угадано, все это действует, чувствует, как должно было действовать, чувствовать в смутные времена Минина и Авраамия Палицына.
   Как живы, как занимательны сцены старинной русской жизни!
   сколько истины и добродушной веселости в изображении характеров Кирши, Алексея Бурнаша, Федьки Хомяка, пана Копычинского, батьки Еремея! Романическое происшествие без насилия входит в раму обширнейшую происшествия исторического".
   Смутное время получило свое название от старинного русского слова "смута", которое, по объяснению В. И. Даля, означает:"возмущенье, восстанье, мятеж, крамола, общее неповиновение, раздор меж народом и властью". Все это мы наблюдаем в исторических событиях, разыгравшихся в России в конце XVI - начале XVII века.
   В настоящее время историки предпочитают называть этот период "польской и шведской интервенцией начала XVII века", так как термин "Смутное время" не отражает главного исторического результата всей сложной, калейдоскопически пестрой картины борьбы различных, действовавших на исторической арене сил. Этот период заключался в том, что в этой борьбе главной действующей силой стали не различные политические группировки, а народ, поднявшийся в патриотическом порыве и организовавший народное ополчение, который победил и изгнал интервентов. Однако и у названия "Смутное время" есть свои преимущества: его яркая художественная выразительность и давняя, более чем вековая традиция его употребления.
   Так называли эту эпоху во времена Загоскина и Пушкина.
   Итак, представим в главных чертах исторический фон романа Загоскина, "раму обширнейшую происшествия исторического", как называет его Пушкин.
   В 1584 году умер Иван IV Грозный, кончилось одно из самых ужасных, самых кровавых царствований в истории России. После его царствования страна оказалась разоренной экономически, неустойчивой политически, с армией, совершенно ослабленной казнями военачальников и поражениями в Ливонской войне. "Брошенные деревни, пустующие уезды, наполовину запустевшие города, нищета, голод..." - так описывается состояние тогдашней России в "Краткой истории СССР" (М., Наука, 1972). В писцовых книгах этих лет главным термином был "пустой двор". Поля не обрабатываются, заросли кустарником и лесом. Населения почти нет. Одни вымерли, другие бежали на юг, третьи - особенно женщины и дети - скитаются меж дворов и просят подаяния. Не хватает хлеба, скота; широкие слои населения, особенно крестьяне и холопы, голодают. "Одновременно идет закрепощение крестьян; и по прежним законам крестьяне обязаны были работать на помещиков, которым принадлежала земля, но осенью, после завершения сельскохозяйственных работ, в церковный праздник, посвященный святому Георгию, или, как его называли, Юрию, в Юрьев день крестьяне имели право в поисках лучших условий перейти от одного помещика к другому.
   В 1581 году правительство отменило это право крестьян, сделав их крепостными помещиков. Тогда-то и родилась горько-ироническая пословица: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день".
   На русском престоле Ивана Грозного сменил его сын Федор - слабовольный, неспособный к правлению государством. Всю власть при нем забирает в свои руки брат его жены - Борис Годунов, хитрый царедворец, стремившийся сам занять царский престол.
   У Ивана Грозного был еще один сын - девятилетний царевич Дмитрий, живший с матерью в Угличе. В 1591 году он погиб, как утверждает официальная версия правительства Бориса Годунова, наткнувшись на нож, которым играл. Тогда же распространился слух, что царевич был убит по приказу Годунова, расчищавшего себе путь к царскому престолу. Не отвергают этой версии и советские историки.
   В 1598 году умер царь Федор, умер бездетным, с ним прекратилась царская династия Рюриковичей.
   Борис Годунов путем хитрых интриг добился того, что Земский собор - высшее правительственное учреждение - избрал его царем.
   Но положение Бориса Годунова на царском престоле с самого начала оказалось довольно шатким- многие родовитые бояре считали, что имеют больше прав на престол, чем сн. Самым значительным противником Годунова стал князь Василий Шуйский - потомок Александра Невского.
   В 1601 - 1603 годах Россию, особенно центральные губернии, постигло стихийное бедствие - неурожаи, среди голодающих крестьян началось брожение.
   В то же время польский король Сигизмунд III и шведский король Карл IX строили планы завоевательной войны против России.
   В 1601 году в Польше появился человек, выдававший себя за сына Ивана Грозного - царевича Дмитрия, будто бы чудом спасшегося от подосланных Годуновым убийц. Правительство Бориса Годунова объявило, что за царевича Дмитрия выдает себя беглый монах одного московского монастыря Григорий Отрепьев. Однако действительное происхождение самозванца, получившего в русской истории имя Лжедмитрия I, до сих пор неясно. Самозванец обратился к польскому королю с просьбой помочь ему занять якобы принадлежавший ему по праву русский престол, король разрешил польским шляхтичам вступать в армию Лжедмитрия I. Осенью 1604 года Лжедмитрий I с отрядами поляков перешел границу России и двинулся к Москве. Крестьяне, надеясь, что "законный царь" Дмитрий облегчит их положение, присоединялись к нему.
   В апреле 1605 года скоропостижно умер Борис Годунов, престол наследовал его сын - шестнадцатилетний Федор. Бояре - скрытые враги Бориса - перешли на сторону Лжедмитрия I. Федор Годунов и его мать были убиты, Лжедмитрий I вступил в Москву.
   Но очень скоро и бояре и народ увидели, что их надежды на Лжедмитрия не оправдались: он должен был выполнять взятые на себя перед польским королем обязательства, поляки вели себя в Москве как в завоеванном городе - грабили население, бесчинствовали.
   17 мая 1606 года москвичи восстали, Лжедмитрий I был убит, польские войска вынуждены были уйти из Москвы.
   Теперь занять русский престол удалось князю Василию Шуйскому. В благодарность за то, чго бояре-крепостники поддерживали его, Шуйский стал проводить политику еще большего закрепощения крестьян. Против правительства Шуйского поднялись крестьяне на Украине, во главе восстания стал холоп Иван Болотников, повстанцы подошли к Москве, и только тут правительственным войскам удалось разгромить их.
   Однако польско-шведские интервенты не отказывались от своих намерений: в 1607 году в Польше объявился новый самозванец - Лжедмитрий II, он утверждал, что дважды спасся от убийц - и в Угличе, и в Москве. В июне 1608 года с отрядами поляков он подошел к Москве, но взять город не сумел и встал лагерем возле села Тушина, отчего получил прозвище "Тушинский вор".
   В сентябре 1609 года войска короля Сигизмунда III, разочаровавшегося в возможностях Тушинского вора, начали открытую интервенцию и осадили Смоленск. Оборону города возглавил воевода Михаил Борисович Шеин. Два года город выдерживал осаду.
   Лжедмитрий II, лишенный поддержки со стороны поляков, бежал из Тушинского лагеря и был убит своими же сторонниками.
   Между тем большое польское войско под командованием гетмана Жолкевского подошло к Москве. Русская рать, выступившая против него, была разбита. Московские бояре, недовольные Шуйским, составили заговор, свергли его и, впустив войско Жолкевского в Москву, заключили с гетманом договор, по которому русский престол должен был занять сын Сигизмунда III - королевич Владислав, пока же, до прибытия в Москву Владислава, Россией стало править правительство из семи бояр-предателей.
   Тогда как бояре заключали соглашение с интервентами, по всей России усиливалась борьба против иноземного нашествия: все еще героически оборонялся Смоленск, выдерживал осаду Троице-Сергиев монастырь под Москвой, в Рязани собиралось русское ополчение из дворян, казаков и крестьян, В марте 1611 года Первое народное ополчение подошло к Москве и начало военные действия против занимавших столицу поляков. Но в самом ополчении началась борьба между его дворянской частью и казацко-крестьянскими отрядами, ополчение распалось.
   В мартовских боях на улицах Москвы участвовал воевода князь Дмитрий Пожарский, был тяжело ранен, его увезли в родовую вотчину в Суздаль. Летом 1611 года пал Смоленск, и главные силы Сигизмунда III теперь могли двигаться в глубь России. Тогда же шведские войска захватили Новгород.
   Так развивались исторические события до того времени, с которого начинается повествование в романе Загоскина, до "начала апреля 1612 года". Как раз в эти дни Второе ополчение, которое с сентября 1611 года формировалось в Нижнем Новгороде под руководством земского старосты Кузьмы Минина и встретило самую широкую поддержку в народе, готовилось выступить в поход за освобождение Москвы.
   Командовать Вторым ополчением пригласили героя мартовских боев в Москве князя Дмитрия Пожарского.
   Весной 1612 года Второе ополчение выступило из Нижнего Новгорода и двинулось вверх по Волге к Ярославлю, по пути к нему присоединялись все новые и новые отряды.
   Сигизмунд III, узнав об ополчении и предполагая, что гарнизон интервентов, находящийся в Москве, не сможет противостоять ему, послал к Москве свежее войско во главе с гетманом Хоткевичем.
   Второе ополчение спешно выступило из Ярославля к Москве, чтобы опередить Хоткевича и не дать его войску соединиться с гарнизоном.
   В августе 1612 года отряды Второго ополчения заняли подступы к Москве. Они пришли сюда прежде Хоткевича. Хоткевич попытался пробиться в город, но после двухдневного ожесточенного сражения его войско было разбито.
   Отряды Второго ополчения и присоединившиеся к ним москвичи вели бои на улицах, продвигаясь к центру. Наконец, в руках поляков остался только Кремль. Их положение было безнадежно, и 27 октября 1612 года интервенты сложили оружие.
   Москва была освобождена.
   Хотя многие районы России, в том числе Смоленск и Новгород, пока еще находились в руках захватчиков, но освобождение Москвы, как это понимали русские люди и сами враги, стало залогом близкого и неминуемого изгнания интервентов с территории всей России. Второе общенародное ополчение представляло собой могучую военную и политическую силу. В феврале 1613 года в Москве собрался Земский собор для избрания главы государства - царя.
   Такова канва событий того исторического фона, на котором развивается действие романа Загоскина "Юрий Милославский".
   Исторический роман отражает в себе две эпохи, во-первых, ту, которая в нем описывается, и, во-вторых, ту, в которую он написан.
   Не говоря уж о псевдоисторических романах, над которыми издевался Пушкин, даже настоящий исторический роман несет на себе черты времени своего создания. Они проявляются не в том, что действительные исторические события намеренно искажаются автором, а в том, на какие события и проблемы той более или менее отдаленной эпохи обращает внимание автор, какие герои вызывают его симпатию, какие ненависть.
   В этом отношении "Юрий Милославский" не исключение.
   В нем совершенно определенно проявляются идеалы пушкинского, декабристского времени. Написанный после разгрома декабристов, роман является свидетельством, что расправа самодержавия над декабристами не смогла истребить в обществе их идей.
   В 1827 году, то есть за полтора-два года до издания "Юрия Милославского", П. А. Вяземский пустил в ход насмешливо-ироническое выражение "квасной патриотизм", которое быстро распространилось сначала по Москве (впервые оно было употреблено в статье, напечатанной в журнале "Московский телеграф"), затем стало всеобщим. Белинский ценил выразительность и емкость этого термина и назвал его "счастливым выражением". Говоря о благородном чувстве любви к отечеству, Белинский тем самым противопоставлял роман Загоскина "ура-патриотическим", казенным - "квасным" сочинениям, и современный читатель это понимал.
   Действительно, патриотизм Загоскина в "Юрии Милославском"
   лишен шовинистического, "квасного" оттенка, более того - он последовательно, вызывающе отрицает его. Юрий Милославский - главный положительный герой, через высказывания которого автор проводит собственные взгляды, беззаветно, до самопожертвования любя отечество, отнюдь не считает, что все русское - хорошо, а что нерусское - то плохо, в нем отсутствует национальная ограниченность. "Я уважаю храбрых и благородных поляков", - говорит Юрий Милославский. И более того - в разгар войны он думает и говорит о мире и в сегодняшнем неприятеле отказывается видеть вечного врага. "Придет время, вспомнят и они, - говорит он о поляках, - что в их жилах течет кровь наших предков славян; быть может, внуки наши обнимут поляков, как родных братьев".

   ...Нередко
   Он говорил о временах грядущих,
   Когда народы, распри позабыв,
   В великую семью соединятся, -
   вспоминал Пушкин высказывания Адама Мицкевича. Мицкевич говорил это в 1829 году, в том же году, когда писался "Юрий Милославский".
   И еще один отзыв современности прекрасно слышали первые читатели (не все, конечно, но довольно значительная их часть)
   "Юрия Милославского". В романе Загоскина главный герой, присягнувший королевичу Владиславу, мучительно разрешает моральную проблему: может ли он изменить данной присяге, если присяга дана властителю, враждебному народу. Юрий Милославский в конце концов решает, что при таких условиях он не обязан сохранять верность присяге.
   Такая же моральная проблема стояла перед декабристами, и так же она была ими разрешена.
   Уже в 1829 году "Юрия Милославского" начали сопоставлять с популярными в то время историческими романами Вальтера Скотта, иногда его называли даже "подражателем" английского романиста. Но против этого утверждения горячо выступали Пушкин, Аксаков и Белинский. "К чему было проводить параллель между Вальтером Скоттом и г. Загоскиным?" - упрекает, например, Белинский Майкова, опубликовавшего общую рецензию на издание романов В. Скотта и Загоскина. Вопрос о сходстве и различии Вальтера Скотта и Загоскина сводится к сходству и различию одних и тех же тенденций, развивающихся при разных условиях. Правда, необходимо оговориться, что Загоскин имел возможность использовать художественный опыт английского романиста применительно к русским условиям.
   Но наряду с достоинствами уже современная критика находила в "Юрии Милославском" и недостатки. Она отметила, что образ главного положительною героя романа Юрия Милославского получился бледным, его роль в сюжете романа чисто служебная. Пушкин в перечне удавшихся автору характеров не называет Юрия Милославского. Правда, он и не говорит о нем, как о неудаче, видимо, принимая во внимание, ч го именно этот персонаж соединяет собой разнородные эпизоды в единый роман.
   Недостатки "Юрия Милославского", включая сюда и некоторые анахронизмы, языковые и стилистические ошибки, Пушкин называл "мелкими погрешностями". И действительно, они мелки по сравнению с принципиальными художественными открытиями Загоскина в жанре исторического романа, которые оказали решающее влияние на дальнейшее развитие этого жанра в русской литературе.
   Использование законов жанра, впервые введенных в практику русской литературы Загоскиным, легко обнаруживается у его современников и в произведениях, написанных столетием позже. Но, чтобы представить степень заслуги Загоскина, можно ограничиться одним примером: художественная историческая проза Пушкина, и прежде всего "Капитанская дочка", является прямым освоением и развитием художественных принципов Загоскина, воплощенных им в "Юрии Милославском".

   3

   После "Юрия Милославского" Загоскин написал еще целый ряд исторических романов из различных эпох истории России. Но последующие романы оказались слабее первого. Их герои как бы варьировали типы "Юрия Милославского", повторялись сюжетные ходы, что позволило Белинскому сказать об очередном новом романе Загоскина, что он - "подражение г. Загоскина своему первому роману - "Юрию Милославскому". Из их числа выделяются два романа, которые можно поставить не ниже "Юрия Милославского": первый - "Рославлев, или Русские в 1812 году" - роман об Отечественной войне 1812 года, который собственно историческим можно назвать лишь условно, так как хотя он написан почти двадцать лет спустя после изображенных событий, но их непосредственным участником; второй роман - "Аскольдова могила" - из времен Киевской Руси, на его сюжет была написана А. Н. Верстовским опера. Роман "Аскольдова могила" Пушкин назвал "прекрасным".
   Наряду с романами Загоскин писал повести, рассказы, вернувшись к драматургии, написал несколько комедий.
   В 1842 - 1850 годах Загоскин издал четыре тома очерков "Москва и москвичи", в которых он описывал быт современной ему Москвы. "Читать их, - писал об этих очерках Загоскина Белинский, - невыразимое наслаждение". В основном очерки посвящены изображению простонародной жизни, народных гуляний в Сокольниках, Марьиной роще, Нескучном саду и народных типов - ремесленников, крестьян, слуг.
   Загоскин представлял собой колоритную фигуру, его имя довольно часто встречается на страницах воспоминаний современников, он был знаком со многими людьми, в основном имевшими какоелибо отношение к литературе и театру. Мемуаристы единодушно отмечают замечательную доброжелательность Загоскина, веселость, острословие (Н. В. Гоголь записывал его меткие изречения), непосредственность, гостеприимство, доверчивость. Один из ближайших друзей Загоскина С. Т. Аксаков писал о нем: "Загоскин был самый добродушный, простодушный, неизменно веселый, до излишества откровенный и прямо честный человек. Узнать его было нетрудно: с первых слов он являлся весь, как на ладонке, с первого свидания в нем никто уже не сомневался и не ошибался. Соединяя с такими качествами крайнюю доверчивость, даже легковерие и убеждение, что все люди - прекрасные люди, он, можно сказать, приглашал всякого недоброго человека обмануть Загоскина, и, конечно, приглашение принималось часто охотно, и едва ли какойнибудь смертный бывал так надуваем во всю свою жизнь, как Загоскин. Он имел прямой, здравый русский ум и толк... но в светском обществе самые ограниченные светские люди считали Загоскина простяком; мошенники, вероятно, выражались о нем еще бесцеремоннее".
   И. С. Тургенев, знавший Загоскина с детства (Загоскин был приятелем его отца), вспоминает его добродушие, простоту и пишет: "Нельзя было не любить Михаила Николаевича за его золотое сердце, за ту безыскусственную откровенность нрава, которая поражает в его сочинениях". Но Загоскин бывал непримирим, когда затрагивались его заветные симпатии и убеждения. "Ничем нельзя так раздразнить Загоскина, как унижением русского народа", - писал С. Т. Аксаков, рассказывая, как был возмущен Загоскин, когда один собеседник сказал, "что вся русская литература, в сравнении с английской, гроша не стоит и что такому отсталому народишку, как русский, надобно еще долго жить и много учиться, чтобы понимать и ценить Шекспира".
   Умер М. Н. Загоскин в 1852 году.
   За свою жизнь Загоскин стал свидетелем важнейших событий и глубоких перемен в истории России. Он родился в царствование Екатерины II - во время наивысшего могущества российского абсолютизма, умер в преддверии его краха, перед самой Крымской войной, его литературная деятельность начиналась, когда над умами властвовали сентиментализм Карамзина и романтизм Жуковского, расцвет творческих сил пришелся на пору Пушкина и декабристов, завершал свой писательский путь в царствование Николая I, заклейменного прозвищем Палкина, и в то время, когда "Герцен развернул революционнуюагитацию" (В. И. Ленин). Не удивительно, что в последние годы жизни Загоскин порой ощущал себя человеком, пережившим свою эпоху (блистательную эпоху Пушкина и декабристов) и оказавшимся во времени, где он уже никому не нужен.
   Тургенев посетил Загоскина незадолго до его смерти. Он оставил описание этого своего посещения. "Я заговорил с ним об его литературной деятельности, - пишет Тургенев, - о том, что в петербургских кружках снова стали ценить его заслуги, отдавать ему справедливость; упомянул о значении "Юрия Милославского" как народной книги... Лицо Михаила Николаевича оживилось. "Ну, спасибо, спасибо, - сказал он мне, - а я уже думал, что я забыт, что нынешняя молодежь в грязь меня втоптала и бревном меня накрыла". (Со мной Михаил Николаевич не говорил по-французски, а в русском разговоре он любил употреблять выражения энергические.) "Спасибо", - повторил он, не без волнения и с чувством пожав мне руку, точно я был причиною того, что его не забыли. Помнится, довольно горькис мысли о гак называемой литературной известности пришли мне в голову тогда. Внугрешю я почти упрекнул Загоскина в малодушии. Чему, думал я, радуется человек? Но отчего же было ему не радоваться? Он услыхал от меня, что не совсем умер... а ведь горше смерти для человека пет ничего. Иная литературная известность может, пожалуй, дожить до того, что и этой ничтожной радости не узнает. За периодом легкомысленных восхвалений последует период столь же мало осмысленной брани, а там - безмолвное забвение... Да и кто из нас имеет право не быть забытым - право отягощать своим именем память потомков, у которых свои нужды, свои заботы, свои стремления? А все-таки я рад, что я, совершенно случайно, доставил доброму Михаилу Николаевичу, перед концом его жизни, хотя мгновенное удовольствие".
   Эти воспоминания Тургенев написал в конце шестидесятых годов XIX века. На его памяти уже столько литературных знаменитостей, пережив краткую шумную славу, были преданы прочному забвению, что и мысли его "о так называемой литературной известности" окрашивались в мрачные тона, и вопрос, обращенный к будущему, звучал почти безнадежно: "Да и кто из нас имеет право не быть забытым?.."
   Тургенев не мог знать ответа тех, к кому обращен вопрос, - ответа времени и потомков, ответа истории. А ведь только они решают, кто имеет право не быть забытым. Писатель, как человек, остается в пределах своей эпохи, но его творчество становится час тицей духовной культуры народа, общей культуры многих поколений. И если писатель в своих произведениях затронул глубинные, главные процессы поступательного исторического развития народа и формирования народного характера, а не ограничился изображением поверхностных, скоропреходящих, порожденных модой и тщеславием нужд и забот, то к таким произведениям благодарная память потомков обращается через годы, через столетия, находя в них отзвук собственным чувствам и размышлениям. Именно к такому роду литературных произведений принадлежит роман М. Н. Загоскина "Юрий Милославскпй, или Русские в 1612 году".

   ВЛ. МУРАВЬЕВ


    

   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

   I

   Никогда Россия не была в столь бедственном положении, как в начале семнадцатого столетия: внешние враги, внутренние раздоры, смуты бояр, а более всего совершенное безначалие - все угрожало неизбежной погибелью земле русской. Верный сын отечества, боярин Михайло Борисович Шеин, несмотря на беспримерную свою неустрашимость, не мог спасти Смоленска. Этот, по тогдашнему времени, важный своими укреплениями город был уже во власти польского короля Сигизмунда, войска которого под командою гетмана Жолкевского, впущенные изменою в Москву, утесняли несчастных жителей сей древней столицы. Наглость, своевольство и жестокости этого буйного войска превосходили всякое описание [К словам, отмеченным арабскими цифрами, см. "Исторические замечания" автора]. Им не уступали в зверстве многолюдные толпы разбойников, известных под названием запорожских казаков, которые занимали, или, лучше сказать, опустошали, Чернигов, Брянск, Козельск, Вязьму, Дорогобуж и многие другие города. В недальнем расстоянии от Москвы стояли войска второго самозванца, прозванного Тушинским вором; на севере - шведский генерал Понтиус де ла Гарди свирепствовал в Новгороде и Пскове; одним словом, исключая некоторые низовые города, почти вся земля русская была во власти неприятелей, и одна Сергиевская лавра, осажденная войсками второго самозванца под начальством гетмана Сапеги и знаменитого налета [ Так назывались в то время партизаны. (Примеч. автора.)] пана Лисовского, упорно защищалась; малое число воинов, слуги монастырские и престарелые иноки отстояли святую обитель.
   Этот спасительный пример и увещательные грамоты, которые благочестивый архимандрит Дионисий и незабвенный старец Авраамий рассылали повсюду, пробудили, наконец, усыпленный дух народа русского; затлились в сердцах искры пламенной любви к отечеству, все готовы были восстать на супостата, но священные слова:
   "Умрем за веру православную и святую Русь!" - не раздавались еще на площадях городских; все сердца кипели мщением, но Пожарский, покрытый ранами, страдал на одре болезни, а бессмертный Минин еще не выступил из толпы обыкновенных граждан.
   В эти-то смутные времена, в начале апреля 1612 года, два всадника медленно пробирались по берегу луговой стороны Волги. Один из них, закутанный в широкий охабень [Верхнее платье с длинными рукавами и капишоном. (Примеч.
   автора.)], ехал впереди на борзом вороном коне и, казалось, совершенно не замечал, что метель становится час от часу сильнее; другой, в нагольном тулупе, сверх которого надет был нараспашку кафтан из толстого белого сукна, беспрестанно останавливал свою усталую лошадь, прислушиваясь со вниманием, но, не различая ничего, кроме однообразного свиста бури, с приметным беспокойством озирался на все стороны.
   - Полегче, боярин, - сказал он, наконец, с некоторым нетерпением, - твой конь шагист, а мой Серко чуть ноги волочит.
   Передний всадник приостановил свою лошадь; а тот, который начал говорить, поравнявшись с ним, продолжал:
   - Прогневали мы господа бога, Юрий Дмитрич!
   Не дает нам весны. Да и в пору мы выехали! Я говорил тебе, что будет погода. Вчера мы проехали верст шестьдесят, так могли б сегодня отдохнуть. Вот уж седьмой день, как мы из Москвы, а скоро ли доедем - бог весть!
   - Не кручинься, Алексей, - отвечал другой путешественник, - завтра мы отдохнем вдоволь.
   - Так завтра мы доедем туда, куда послал тебя пан Гонсевский?
   - Я думаю.
   - Дай-то бог!.. Ну, ну, Серко, ступай!.. А что, боярин, назад в Москву мы вернемся или нет?
   - Да, и очень скоро.
   - Не прогневайся, государь, а позволь слово молвить: не лучше ли нам переждать, как там все угомонится? Теперь в Москве житье худое: поляки буянят, православные ропщут, того и гляди пойдет резня... Постой-ка, боярин, постой! Серко мой что-то храпит, да и твоя лошадь упирается, уж не овраг ли?..
   Оба путешественника остановились; Алексей спрыгнул с лошади, ступил несколько шагов вперед и вдруг остановился как вкопанный.
   - Ну, что? - спросил другой путешественник.
   - Ох, худо, боярин! Мы едем целиком, а вот, кажется, и овраг... Ах, батюшки-светы, какая круть! Как бог помиловал!
   - Так мы заплутались?
   - Вот то-то и беда! Ну, Юрий Дмитрич, что нам теперь делать?
   - Искать дороги.
   - Да как ее сыщешь, боярин? Смотри, какая метель: свету божьего не видно!
   В самом деле, вьюга усилилась до такой степени, что в двух шагах невозможно было различать предметов.
   Снежная равнина, взрываемая порывистым ветром, походила на бурное море; холод ежеминутно увеличивался, а ветер превратился в совершенный вихрь. Целые облака пушистого снега крутились в воздухе и не только ослепляли путешественников, но даже мешали им дышать свободно. Ведя за собою лошадей, которые на каждом шагу оступались и вязнули в глубоких сугробах, они прошли версты две, не отыскав дороги.
   - Я не могу идти далее, - сказал, наконец, тот из путешественников, который, по-видимому, был господином. Он бросил повода своей лошади и в совершенном изнеможении упал на землю.
   - Уж не прозяб ли ты, боярин? - спросил другой испуганным голосом.
   - Да. Я чувствую, кровь застывает в моих жилах.
   Послушай... если я не смогу идти далее, то покинь меня здесь на волю божию и думай только о себе.
   - Что ты, что ты, боярин! Бог с тобою!
   - Да, мой добрый Алексей, если мне суждено умереть без исповеди, то да будет его святая воля! Ты устал менее моего и можешь спасти себя. Когда я совсем выбьюсь из сил, оставь меня одного, и если господь поможет тебе найти приют, то ступай завтра в отчину боярина Кручины-Шалонского, - она недалеко отсюда, - отдай ему...
   - Как, Юрий Дмитрич! чтоб я, твой верный слуга, тебя покинул? Да на то ли я вскормлен отцом и матерью? Нет, родимый, если ты не можешь идти, так и я не тронусь с места!
   - Алексей! ты должен исполнить последнюю мою волю.
   - Нет, боярин, и не говори об этом. Умирать, так умирать обоим. Но что это?.. Не послышалось ли мне?
   Алексей снял шапку, наклонил голову и стал прислушиваться с большим вниманием.
   - Хотя б на часок затих этот окаянный ветер! - вскричал он с нетерпением. - Мне показалось, что налево от нас... Чу, слышишь, Юрий Дмитрич?
   - В самом деле, - сказал Юрий, приподнимаясь на ноги, - кажется, там лает собака...
   - И мне тоже сдается. Дай-то господи! Завтра же отслужу молебен святому угоднику Алексею... поставлю фунтовую свечу... пойду пешком поклониться Печерским чудотворцам... Чу, опять! Слышишь?
   - Точно, ты не ошибаешься.
   - А где лает собака, там и жилье. Ободрись, боярин, господь не совсем нас покинул.
   Кого среди ночного мрака заставала метель в открытом поле, кто испытал на самом себе весь ужас бурной зимней ночи, тот поймет восторг наших путешественников, когда они удостоверились, что точно слышат лай собаки. Надежда верного избавления оживила сердца их; забыв всю усталость, они пустились немедленно вперед.
   С каждым шагом прибавлялась их надежда, лай становился час от часу внятнее, и хотя буря не уменьшалась, но они не боялись уже сбиться с своего пути.
   - Кажется, недалеко отсюда, - сказал Юрий, - я слышу очень ясно...
   - И я слышу, боярин, - отвечал Алексей, приостановясь на минуту, - да только этот лай мне вовсе не по сердцу.
   - А что такое?
   - Ничего, ничего; дай-то бог, чтоб было тут жилье!
   Они прошли еще несколько шагов; вдруг черная большая собака с громким лаем бросилась навстречу к Алексею, начала к нему ласкаться, вертеть хвостом, визжать и потом с воем побежала назад. Алексей пошел за нею, но едва он ступил несколько шагов, как вдруг вскричал с ужасом:
   - С нами крестная сила! Ну, так... сердце мое чуяло... посмотри-ка, боярин!
   Человек в сером армяке, подпоясанный пестрым кушаком, из-за которого виднелась рукоятка широкого турецкого кинжала, лежал на снегу; длинная винтовка в суконном чехле висела у него за спиною, ас правой стороны к поясу привязана была толстая казацкая плеть; татарская шапка, с густым околышем, лежала подле его головы. Собака остановилась подле него и, глядя пристально на наших путешественников, начала выть жалобным голосом.
   - Ах, боже мой! - сказал Юрий, - несчастный, он замерз! - Забыв собственную опасность, Юрий наклонился заботливо над прохожим и старался привести его в чувство.
   Этот плачевный вид, предвестник собственной их участи, усталость, а более всего обманутая надежда - все это вместе так сильно подействовало на бедного Алексея, что вся бодрость его исчезла. Предавшись совершенному отчаянию, он начал называть по именам всех родных и знакомых своих.
   - Простите, добрые люди! - вопил он, - прости, моя Маринушка! Не в добрый час мы выехали из дому:
   пропали наши головы!
   - Полно реветь, Алексей, - сказал Юрий, - поди сюда... Этот бедняк еще жив, он спит, и если нам удастся разбудить его...
   - Эх, родной! и мы скоро заснем, чтоб век не просыпаться.
   - Не греши, Алексей, бог милостив! Посмотри хорошенько: разве ты не видишь, что здесь снег укатан и наши лошади не вязнут: ведь это дорога.
   - Дорога? Постой, боярин... в самом деле... Слава богу! Ну, Юрий Дмитрич, сядем на коней, мешкать нечего.
   - А этот бедный прохожий?
   - Дай бог ему царство небесное! уж, видно, ему так на роду написано. Поедем, боярин.
   - Нет, я попытаюсь спасти его, - сказал Юрий, стараясь привести в чувство полузамерзшего незнакомца.
   Минуты две прошло в бесплодных стараниях; наконец, прохожий очнулся, приподнял голову и сказал несколько невнятных слов. Юрий, при помощи Алексея, поставил его на ноги, но он не мог на них держаться.
   - Ну, видишь, Юрий Дмитрич, - сказал Алексей, - нам с ним делать нечего! поедем. Из первой деревни мы вышлем за ним сани.
   - А пока мы доедем до жилья, он успеет совсем замерзнуть.
   - Что ж делать, боярин: своя рубашка к телу ближе!
   - Алексей, побойся бога! .Разве ты не крещеный?
   - Да послушай, Юрий Дмитрич: за тебя я готов в огонь и воду, - ты мой боярин, а умирать за всякого прохожего не хочу; дело другое отслужить по нем панихиду, пожалуй!..
   - Молчи... и пособи мне посадить его на твою лошадь.
   Алексей замолчал и принялся помогать своему господину. Они не без труда подвели прохожего к лошади; он переступал машинально и, казалось, не слышал и не видел ничего; но когда надобно было садиться на коня, то вдруг оживился и, как будто бы по какому-то инстинкту, вскочил без их помощи на седло, взял в руки повода, и неподвижные глаза его вспыхнули жизнию, а на бесчувственном лице изобразилась живая радость.
   Черная собака с громким лаем побежала вперед.
   - Посмотри, боярин, - сказал Алексей, - он чуть жив, а каким молодцом сидит на коне: видно, что ездок!..
   Ого, да он начал пошевеливаться! Тише, брат, тише!
   Мой Серко и так устал. Однако ж, Юрий Дмитрич, или мы поразогрелись, или погода становится теплее.
   - И мне то же кажется.
   - Как бы снег не так валил, то нам бы и думать нечего. Эй ты, мерзлый! Полно, брат, гарцевать, сиди смирнее! Ну, теперь отлегло от сердца; а давеча пришлось было так жутко, хоть тут же ложись да умирай...
   Ахти, постой-ка: никак дорога пошла направо. Мы опять едем целиком.
   Тут налево от них послышался лай собаки; незнакомый поворотил в ту сторону.
   - Куда ты, земляк? Постой! - вскричал Алексей, схватив за повод лошадь, - или хочешь опять замерзнуть?
   Но незнакомый махнул плетью и, протащив несколько шагов за собою Алексея, выехал на большую дорогу.
   - Видишь ли, - прошептал он едва внятным голосом, - что моя собака лучше твоего знает дорогу?
   - Эге, да ты стал поговаривать! Ну, что, брат, ожил?
   Незнакомый не отвечал ничего и, продолжая ехать молча, старался беспрестанным движением разогреть свои оледеневшие члены; он приподнимался на стременах, гнулся на ту и другую сторону, махал плетью и спустя несколько минут запел потихоньку, но довольно твердым голосом:

   Гой ты море, море синее!
   Ты разгулье молодецкое!
   Ты прости, моя любимая,
   Красна девица-душа!
   Не трепать рукою ласковой
   Щеки алые твои;
   А трепать ли молодцу
   Мне широким веслом
   Волгу-матушку...

   - Ого, товарищ! - сказал Алексей, - да ты никак совсем обтаял - песенки попеваешь!
   - Да, добрые люди, спасибо вам! долго бы мне спать, если бы вы меня не разбудили.
   - Откуда ты? - спросил Юрий, - и куда пробираешься?
   - Из-под Москвы; а куда иду, и сам еще путем не знаю. Верстах в пяти отсюда неизменный мой товарищ, добрый конь, выбился из сил и пал; я хотел кой-как добрести до первой деревни...
   - А кто ты таков?
   - Кто я? Как бы вам сказать... Зовут меня Киршею; родом я из Царицына; служил казаком в Батурине, а теперь запорожец.
   - Запорожец! - вскричал Алексей, отскочив в сторону.
   - Да, - продолжал спокойно прохожий, - я приписан в Запорожской Сечи к Незамановскому куреню и, без хвастовства скажу, не из последних казаков. Мой родной брат - куренной атаман, а дядя был кошевым.
   - Помилуй господи! - сказал Алексей. - Запорожский казак и, верно, разбойник!
   - Нет, товарищ, напрасно. В удальстве я от других не отставал, а гайдамаком никогда не был.
   - Как же ты попал в здешнюю сторону? - спросил с любопытством Юрий.
   - А вот как: я года два шатаюсь по белу свету, и там и сям; да что-то в руку нейдет. До меня дошел слух, что в Нижнем-Новгороде набирают втихомолку войско; так я хотел попытать счастья и пристать к здешним.
   - Против кого?
   - А мне что за дело? Про то панство знает, была бы только пожива; ведь стыдно будет вернуться в мой курень с пустыми руками. Другие выставят на улицу чаны с вином и станут потчевать всех прохожих, а мне и кошевому нечего будет поднести.
   - Зачем же ты не пристал к войску гетмана Жолкевского?
   - Спроси лучше, зачем отстал?
   - Так ты беглый?
   - Кто? я беглый? - сказал прохожий, приостановя свою лошадь. Этот вопрос был сделан таким голосом, что Алексей невольно схватился за рукоятку своего охотничьего ножа. - Добро, добро, так и быть, - продолжал он, - мне грешно на тебя сердиться. Беглый!
   Нет, господин честной, запорожцы - люди вольные и служат тому; кому хотят.
   - Но разве вы не должны служить королю Сигизмунду?
   - Должны! так говорят и старшие, только вряд ли когда запорожский казак будет братом поляку. Нечего сказать, и мы кутили порядком в Чернигове: все божье, да наше! Но жгли ли мы храмы господни? ругались ли верою православною? А эти окаянные ляхи для забавы стреляют в святые иконы! Как бог еще терпит!
   - Но все эти беспорядки скоро прекратятся: московские жители добровольно избрали на царство сына короля польского.
   - Добровольно! Хороша воля, когда над тобой стоят с дубиною... нехотя закричишь: давай нам королевича Владислава! Нет, господин честной, не пановать над Москвою этому иноверцу. Дай только русским опериться!
   - Но, кажется, дело кончено, и когда вся Москва присягнула польскому королевичу...
   - Мало ли что кажется! Вот и мне несколько раз казалось, что там направо светит огонек, а теперь ничего не вижу.
   - Огонь! где ты видишь? - вскричал Алексей.
   - А вон, посмотри: опять показался; видишь - там, как свечка теплится?
   Путешественники остановились. Направо, с полверсты от дороги, мелькал огонек; они поворотили в ту сторону, и через несколько минут Алексей, который шел впереди с собакою, закричал радостным голосом:
   - Сюда, Юрий Дмитрич, сюда! Вот и плетень! Тише, боярин, тише! околица должна быть левее - здесь.
   Ну, слава тебе господи! - продолжал он, отворяя ворота, - доехали!., и вовремя: слышишь ли, как опять завыл ветер? Да пусть теперь бушует как хочет; нам и горюшки мало: в избе не озябнем.
   - А разве мы одни теперь в дороге? - сказал Юрий, глядя с беспокойством на ужасный вихрь, который снова свирепствовал в поле.
   - Кому быть убиту, тот не замерзнет, - прошептал Кирша, въезжая в околицу.

   II

   Деревушка, в которую въехали наши путешественники, находилась в близком расстоянии от зимней дороги, на небольшом возвышении, которое во время разлива не понималось водою. Несколько дымных лачужек, разбросанных по скату холма, окружали избу, менее других походящую на хижину. Красное окно, в котором вместо стекол вставлена была напитанная маслом полупрозрачная холстина, обширный крытый двор, а более всего звуки различных голосов и громкий гул довольно шумной беседы, в то время как во всех других хижинах царствовала глубокая тишина, - все доказывало, что это постоялый двор и что не одни наши путешественники искали в нем приюта от непогоды.
   Домашний простонародный быт тогдашнего времени почти ничем не отличался от нынешнего; внутреннее устройство крестьянской избы было то же самое: та же огромная печь, те же полати, большой стол, лавки и передний угол, украшенный иконами святых угодников.
   В течение двух столетий изменились только некоторые мелкие подробности: в наше время в хорошей белой избе обыкновенно кладется печь с трубою, а стены украшаются иногда картинками, представляющими "Шемякин суд" или "Мамаево побоище"; в семнадцатом веке эта роскошь была известна одним боярам и богатым купцам гостиной сотни2. Следовательно, читателям нетрудно будет представить себе внутренность постоялого двора, в котором за большим дубовым столом сидело несколько проезжих. Пук горящей лучины, воткнутый в светец, изливал довольно яркий свет на все общество; по остаткам хлеба и пустым деревянным чашам можьо было догадаться, что они только что отужинали и вместо десерта запивали гречневую кашу брагою, которая в большой медной ендове стояла посреди стола. Вдоль стены на лавке сидели трое проезжих; один из них, одетый в лисью шубу, говорил с большим жаром, не забывая, однако же, подливать беспрестанно из ендовы в свою дорожную кружку. Оба его соседа, казалось, слушали его с большим вниманием и с почтением отодвигались каждый раз, когда оратор, приходя в восторг, начинал размахивать руками. С первого взгляда можно было отгадать, что человек в лисьей шубе - зажиточный купец, а оба внимательные слушатели - его работники. Насупротив их сидел в красном кафтане, с привешенною к кушаку саблею, стрелец; шапка с остроконечною тульею лежала подле него на столе; он также с большим вниманием, но вместе и с приметным неудовольствием слушал купца, рассказ которого, казалось, производил совершенно противное действие на соседа его - человека среднего роста, с рыжей бородою и отвратительным лицом. В косых глазах его, устремленных на рассказчика, блистала злобная радость; он беспрестанно вертелся на скамье, потирал руки и казался отменно довольным. Трудно было бы отгадать, к какому классу людей принадлежал этот последний, если б от беспрестанного движения не распахнулся его смурый однорядок и не открылись вышитые красной шерстью на груди его кафтана две буквы: З и Я, означавшие, что он принадлежит к числу полицейских служителей, которые в то время назывались... я боюсь оскорбить нежный слух моих читателей, но, соблюдая сколь возможно историческую истину, должен сказать, что их в семнадцатом столетии называли земскими ярыжками. В переднем углу, под образами, сидел человек лет за сорок, одетый весьма просто; черная окладистая борода, высокий лоб, покрытый морщинами, а более всего орлиный, быстрый взгляд отличали его от других. Смуглое, исполненное жизни лицо его выражало глубокую задумчивость и какое-то грозное спокойствие человека, уверенного в необычайной своей силе; широкие плеча, жилистые руки, высокая богатырская грудь - все оправдывало эту последнюю догадку. Облокотясь небрежно на стол, он, казалось, не обращал никакого внимания на своих соседей и только изредка поглядывал на полицейского служителя: ничем неизъяснимое презрение изображалось тогда в глазах его, и этот взгляд, быстрый, как молния, которая, блеснув, в минуту потухает, становился снова неподвижным, выражая опять одну задумчивость и совершенное равнодушие к общему разговору.
   - Помилуй господи!.. - вскричал стрелец, когда человек в лисьей шубе кончил свой рассказ, - неужто в самом деле вся Москва целовала крест этому иноверцу3?
   - Разве ты не слышишь? - сказал земский. - И чему дивиться? Плетью обуха не перешибешь; да и что нам, мелким людям, до этого за дело?
   - Как что за дело! - возразил купец, который между тем осушил одним глотком кружку браги, - да разве мы не православные? Мало ли у нас князей и знаменитых бояр? Есть из кого выбрать. Да вот не далеко идти:
   хоть, например, князь Димитрий Михайлович Пожарский...
   - Нашел человека! - подхватил земский. - Князь Пожарский!.. - повторил он с злобной улыбкою, от которой безобразное лицо его сделалось еще отвратительнее. - Нет, хозяин, у него поляки отбили охоту соваться туда, куда не спрашивают. Небойсь хватился за ум, убрался в свою Пурецкую волость да вот уже почти целый год тише воды ниже травы, чай, и теперь еще бока побаливают.
   - Да и поляки-то, брат, не скоро его забудут, - сказал стрелец, ударив рукой по своей сабле. - Я сам был в Москве и поработал этой дурою, когда в прошлом марте месяце, помнится, в день святого угодника Хрисанфа, князь Пожарский принялся колотить этих незваных гостей. То-то была свалка!.. Мы сделали на Лубянке, кругом церкви Введения божией матери, засеку и ровно двое суток отгрызались от супостатов...
   - А на третьи насилу ноги уплели!
   - Что ж делать, товарищ: сила солому ломит. Сам гетман нагрянул на нас со всем войском...
   - И, чай, Пожарский первый дал тягу? Говорят, он куда легок на ногу.
   Тут молчаливый проезжий бросил на земского один из тех взглядов, о которых мы говорили; правая рука его, со сжатым кулаком, невольно отделилась от стола, он сам приподнялся до половины... но прежде, чем ктонибудь из присутствовавших заметил это движение, проезжий сидел уже, облокотясь на стол, и лицо его выражало по-прежнему совершенное равнодушие.
   - Послушай, товарищ, - сказал стрелец, посмотрев молча несколько времени на земского, - кажется, ты не о двух головах!
   - Так что ж?
   - А то, любезный, что другой у тебя не останется, как эту сломят. Ну, пристало ли земскому ярыжке говорить такие речи о князе Пожарском? Я человек смирный, а у другого бы ты первым словом подавился!
   Я сам видел, как князя Пожарского замертво вынесли из Москвы. Нет, брат, он не побежит первый, хотя бы повстречался с самим сатаною, на которого, сказать мимоходом, ты с рожи-то очень похож.
   Осанистый купец улыбнулся, его работники громко захохотали, а земский, не смея отвечать стрельцу, ворчал про себя:
   - Бранись, брат, бранись, брань на вороту не виснет. Вы все стрельцы - буяны. Да не долго вам храбровать... скоро язычок прикусите!
   - Господин земский, - сказал с важностию купец, - его милость дело говорит: не личит нашему брату злословить такого знаменитого боярина, каков светлый князь Димитрий Михайлович Пожарский.
   - Да я не свои речи говорю, - возразил земский, оправясь от первого испуга. - Боярин Кручина-Шалонский не хуже вашего Пожарского, - послушайте-ка, что о нем рассказывают.
   - Боярин Кручина-Шалонский? - повторил купец. - Слыхали мы об его уме и дородстве!.. У нас в Балахне рассказывали, что этот боярин Шалонский...
   - Ведет хлеб-соль с поляками, - подхватил стрелец. - Ну да, тот самый! Какой он русский боярин! хуже басурмана: мучит крестьян, разорил все свои отчины, забыл бога и даже - прости господи мое согрешение! - прибавил он, перекрестясь и посмотрев вокруг себя с ужасом, - и даже говорят, будто бы он... вымолвить страшно... ест по постам скоромное?
   - Ах он безбожник! - вскричал купец, всплеснув руками, - и господь бог терпит такое беззаконие!
   - Потише, хозяин, потише! - сказал земский. - Боярин Шалонский помолвил дочь свою за пана Гонсевского, который теперь гетманом и главным воеводою в Москве: так не худо бы иным прочим держать язык за зубами. У гетмана руки длинные, а Балахна не за тридевять земель от Москвы, да и сам боярин шутить не любит: неравно прилучится тебе ехать мимо его поместьев с товарами, так смотри, чтоб не продать с накладом!..
   - Оборони господи! - вскричал купец, побледнев от страха, - да я, государь милостивый, ничего не говорю, видит бог, ничего! Мы люди малые, что нам толковать о боярах...
   - А куда ваша милость едет? - продолжал земский. - Не назад ли в Балахну?
   - На что тебе, добрый человек?
   - Да так!.. Большая дорога идет через боярское село, а проселочных теперь нет; так волей или неволей, а тебе придется заехать к боярину. Ему, верно, нужны всякие товары.
   - Да со мною ничего нет; видит бог, ничего! Все продал в Костроме.
   - И, верно, на чистые денежки?
   - Какие чистые! Всё в долг! Разоренье да и только!
   - А вот я бы побожился, что у тебя за пазухой целый мешок денег: посмотри, как левая сторона отдулась!
   Холодный пот выступил на лбу у бедного купца; он невольно опустил руку за пазуху и сказал вполголоса, стараясь казаться спокойным:
   - Смотри, пожалуй... в самом деле! кажись будто много, а всего-то на все две-три новогородки [Мелкая серебряная монета. (Примеч. автора.)] да алтын пять медных денег: не знаю, с чем до дому доехать!
   - Жаль, хозяин, - продолжал земский, - что у тебя в повозках, хоть, кажется, в них и много клади, - прибавил он, взглянув в окно, - не осталось никаких товаров: ты мог бы их все сбыть. Боярин Шалонский и богат и тароват. Уж подлинно живет по-барски: хоромы, как царские палаты, холопей полон двор, мяса хоть не ешь, меду хоть не пей; нечего сказать - разливанное море! Чай, и вы о нем слыхали? - прибавил он, оборотясь к хозяину постоялого двора.
   - Как-ста не слыхать, господин честной, - отвечал хозяин, почесывая голору. - И слыхали и видали: знатный боярин!..
   - А уж какой благой, бог с ним! - примолвила хозяйка, поправляя нагоревшую лучину.
   - Молчи, баба, не твое дело.
   - Вестимо, не мое, Пахомыч. А каково-то нашему соседу, Васьяну Степанычу? Поспрошай-ка у него.
   - А что такое он сделал с вашим соседом? - спросил стрелец.
   - А вот что, родимый. Сосед наш, убогий помещик, один сын у матери. Опомнясь боярин зазвал его к себе пображничать: что ж, батюшка?., для своей потехи зашил его в медвежью шкуру, да и ну травить собакою!
   И, слышь ты, они, и барин и собака, так остервенились, что насилу водой разлили. Привезли его, сердечного, еле жива, а бедная-то барыня уж вопила, вопила!.. Легко ль! неделю головы не приподымал!
   - Ах ты простоволосая! - сказал земский, - да кому ж и тешить боярина, как не этим мелкопоместным?
   Ведь он их поит и кормит да уму-разуму научает. Вот хотя и ваш Васьян Степанович, давно ли кричал: "На что нам польского королевича!", а теперь небойсь не то заговорил!..
   - Да, кормилец, правда. Он говорит, что все будет по-старому. Дай-то господь! Бывало, придет Юрьев день, заплатишь поборы, да и дело с концом: люб помещик - остался, не люб - пошел куда хошь.
   - А вам бы только шататься да ничего не платить, - сказал стрелец.
   - Как-ста бы не платить, - отвечал хозяин, - да тяга больно велика: поборы поборами, а там, как поедешь в дорогу: головщина, мыт, мостовщика...
   - Вот то-то же, глупые головы, - прервал земский, - что вам убыли, если у вас старшими будут поляки? Да и где нам с ними возиться! Недаром в писании сказано: "Трудно прать против рожна". Что нам за дело, кто будет государствовать в Москве: русский ли царь, польский ли королевич? было бы нам легко.
   Тут деревянная чаша, которая стояла на скамье в переднем углу, с громом полетела на пол. Все взоры обратились на молчаливого проезжего: глаза его сверкали, ужасная бледность покрывала лицо, губы дрожали; казалось, он хотел одним взглядом превратить в прах рыжего земского.
   - Что с тобою, добрый человек? - сказал стрелец после минутного общего молчания.
   Незнакомый как будто бы очнулся от сна: провел рукою по глазам, взглянул вокруг себя и прошептал глухим, отрывистым голосом:
   - Тьфу, батюшки! Смотри, пожалуй! никак я вздремнул!
   - И верно, тебе померещилось что ни есть страшное? - спросил купец.
   - Да!., я видел и слышал сатану.
   Купец перекрестился, работники его отодвинулись подалее от незнакомца, и все с каким-то ужасом и нетерпением ожидали продолжения разговора; но проезжий молчал, а купец, казалось, не смел продолжать своих вопросов. В эту минуту послышался на улице конский топот.
   - Чу! - сказал хозяин, - никак еще проезжие!
   Слышишь, жена, Жучка залаяла! Ступай посвети.
   Ворота заскрипели, громкий незнакомый лай, на который Жучка отвечала робким ворчаньем, раздался на дворе, и через минуту Юрий вместе с Киршею вошли в избу.

   III

   - Хлеб да соль, добрые люди! - сказал Юрий, помолясь иконам.
   - Милости просим! - отвечал хозяин.
   - Ах, сердечный! - вскричала хозяйка, - смотри, как тебя занесло снегом! То-то, чай, назябся!
   - А вот отогреемся, - сказал Кирша, помогая Юрию скинуть покрытый снегом охабень.
   - Да это никак боярин, - шепнула хозяйка своему мужу.
   Скинув верхнее платье, Юрий остался в малиновом, обшитом галунами полукафтанье; к шелковому кушаку привешена была польская сабля; а через плечо на серебряной цепочке висел длинный турецкий пистолет.
   Остриженные в кружок темно-русые волосы казались почти черными от противоположности с белизною лица, цветущего юностью и здоровьем; отвага и добродушие блистали в больших голубых глазах его; а улыбка, с которою он повторил свое приветствие, подойдя к столу, выражала такое радушие, что все проезжие, не исключая рыжего земского, привстав, сказали в один голос: "Милости просим, господин честной, милости просим!" - и даже молчаливый незнакомец отодвинулся к окну и предложил ему занять почетное место под образами.
   - Спасибо, добрый человек! - сказал Юрий. - Я больно прозяб и лягу отогреться на печь.
   - Откуда твоя милость? - спросил купец..
   - Из Москвы, хозяин.
   - Из Москвы! А что, господин честной, точно ли правда, что там целовали греет королевытy Владиславу?
   - Правда.
   - Вот тебе и царствующий град! - вскричал стрелец. - Хороши москвичи! По мне бы уже лучше покориться Димитрию.
   - Покориться? кому? - сказал земский. - Самозванцу?.. Тушинскому вору?..
   - Добро, добро! называй его как хочешь, а все-таки он держится веры православной и не поляк; а этот королевич Владислав, этот еретик...
   - Слушай, товарищ! - сказал Юрий с приметным неудовольствием, - я до ссор не охотник, так скажу наперед: думай что хочешь о польском королевиче, а вслух не говори.
   - А почему бы так?
   - А потому, что я сам целовал крест королевичу Владиславу и при себе не дам никому ругаться его именем.
   Сожаление и досада изобразились на лице молчаливого проезжего. Он смотрел с каким-то грустным участием на Юрия, который, во всей красоте отвагой кипящего юноши, стоял, сложив спокойно руки, и гордым взглядом, казалось, вызывал смельчака, который решился бы ему противоречить. Стрелец, окинув взором все собрание и не замечая ни на одном лице охоты взять открыто его сторону, замолчал. Несколько минут никто не пытался возобновить разговора; наконец, земский, с видом величайшего унижения, спросил у Юрия:
   - Скоро ли пресветлый королевич польский прибудет в свой царствующий град Москву?
   - Его ожидают, - отвечал Юрий отрывисто.
   - А что, ваша милость, чай, уж давным-давно и послы в Польшу отправлены?
   - Нет, не в Польшу, - сказал громким голосом молчаливый незнакомец, - а под Смоленск, который разоряет и морит голодом король польский в то время, как в Москве целуют крест его сыну.
   Юрий приметным образом смутился.
   - Уж эти смоляне! - вскричал земский. - Поделом, ништо им! Буяны!.. Чем бы встретить батюшку, короля польского, с хлебом да с солью, они, разбойники, и в город его не пустили!
   - Эх, господин земский! - возразил купец, - да ведь он пришел с войском и хотел Смоленском владеть, как своей отчиной.
   - Так что ж? - продолжал земский. - Уж если мы покорились сыну, так отец волен брать что хочет. Не правда ли, ваша милость?
   Лицо Юрия вспыхнуло от негодования.
   - Нет, - сказал он, - мы не для того целовали крест польскому королевичу, чтоб иноплеменные, как стая коршунов, делили по себе и рвали на части святую Русь! Да у кого бы из православных поднялась рука и язык повернулся присягнуть иноверцу, если б он не обещал сохранить землю русскую в прежней ее славе и могуществе?
   - И, государь милостивый! - подхватил земский, - можно б, кажется, поклониться королю польскому Смоленском. Не важное дело один городишко! Для такой радости не только от Смоленска, но даже от пол-Москвы можно отступиться.
   - Я повторяю еще, - сказал Юрий, не обращая никакого внимания на слова земского, - что вся Москва присягнула королевичу; он один может прекратить бедствие злосчастной нашей родины, и если сдержит свое обещание, то я первый готов положить за него мою голову. Но тот, - прибавил он, взглянув с презрением на земского, - тот, кто радуется, что мы для спасения отечества должны были избрать себе царя среди иноплеменных, тот не русский, не православный и даже - хуже некрещеного татарина!
   Молчаливый незнакомец с живостию протянул свою руку Юрию; глаза его, устремленные на юношу, блистали удовольствием. Он хотел что-то сказать; но Юрий, не заметив этого движения, отошел от стола, взобрался на печь и, разостлав свой широкий охабень, лег отдохнуть.
   - А что, - спросил Кирша у хозяина, - чай, проезжие гости не все у тебя приели?
   - Щей нет, родимый, - отвечал хозяин, - а есть только толокно да гречневая каша.
   - И на том спасибо! Давай-ка их сюда.
   - А его милость что будет кушать? - спросила заботливо хозяйка, показывая на Юрия.
   - Не хлопочи, тетка, - сказал Алексей, войдя в избу, - в этой кисе есть что перекусить. Вот тебе пирог да жареный гусь, поставь в печь... Послушайте-ка, добрые люди, - продолжал он, обращаясь к проезжим, - у кого из вас гнедой конь с длинной гривою?
   - Это мой жеребец, - отвечал молчаливый незнакомец.
   - Ой ли? Ну, брат, какой знатный конь! Жаль, если он себе на какой-нибудь рожон бок напорет! Ступайка скорей: он отвязался и бегает по двору.
   Незнакомый вскочил и вышел поспешно из избы.
   - Что это за пугало? Не знаешь ли, кто он? - cnpjсил земский у хозяина.
   - А бог весть кто! - отвечал хозяин. - Кажись, не наш брат крестьянин: не то купец, не то посадский...
   - Откуда он едет?
   - Господь его знает! Вишь, какой леший, слова не вымолвит!
   - Да! у него лицо не миловидное, - заметил купец. - Под вечер я не хотел бы с ним в лесу повстречаться.
   - А какой ражий детина! - примолвил стрелец, - я таких богатырских плеч сродясь не видывал.
   Между тем Алексей и Кирша сели за стол.
   - Ну, брат, - сказал Алексей, - тесненько нам будет: на полатях лежат ребятишки, а по лавкам-то спать придется нам сидя.
   - Молчи! будет просторно, - шепнул Кирша, принимаясь есть толокно.
   Купец, который не смел обременять вопросами Юрия, хотел воспользоваться случаем и поговорить вдоволь с его людьми. Дав время Алексею утолить первый голод, он спросил его: давно ли они из Москвы?
   - Седьмой день, хозяин, - отвечал Алексей. - Словно волов гоним! День стоим, два едем. Вишь, какую погоду бог дает!
   - А что, вы московские уроженцы?
   - Как же! мы оба с барином природные москвичи.
   - Так вы и при Гришке Отрепьеве жили в Москве?
   - Вестимо, хозяин! Я был и в Кремле, как этот еретик, видя беду неминучую, прыгнул в окно. Да, видно, черт от него отступился: не кверху, а книзу полетел, проклятый!
   - Ему бы поучиться летать у жены своей, Маринки, - сказал стрелец. - Говорят, будто б эта ведьма, когда приступили к царским палатам, при всех обернулась сорокою, да и порх в окно!.. Чему ж ты ухмыляешься? - продолжал он, обращаясь к купцу. - Чай, и до тебя этот слух дошел?
   - Не всякому слуху верь, - сказал с важностию купец.
   - Знаю, знаю! вы люди грамотные, ничему не верите.
   - Ученье свет, а неученье тьма, товарищ. Мало ли что глупый народ толкует! Так и надо всему верить?
   Ну, рассуди сам: как можно, чтоб Маринка обернулась сорокою? Ведь она родилась в Польше, а все ведьмы родом из Киева.
   - Оно, кажись, и так, хозяин, - продолжал стрелец, почти убежденный этим доказательством, - однако ж вся Москва говорит об этом.
   - Да она и теперь еще около Москвы летает, - сказал Кирша, положа на стол деревянную ложку, которою ел толокно.
   - Неужели в самом деле? - вскричал купец.
   - Я сам ее видел, - продолжал спокойно запорожец.
   - Как видел?
   - А вот так же, хозяин, как вижу теперь, что у тебя в этой фляжке романея. Не правда ли?
   - Ну, да; так что ж?
   - Ничего.
   - Но где ж ты ее видел?
   - Где? Как бы тебе сказать?.. Не припомню... у меня морозом всю память отшибло.
   - Добро, добро, - сказал купец, - дай-ка сюда свой стакан...
   - Спасибо! Да наливай полнее... Хорошо! Ну, слушай же, - продолжал запорожец, выпив одним духом весь стакан, - я видел Маринку в Тушине, только лгать не хочу: на сороку она вовсе не походит.
   - В Тушине?
   - Да, в Тушине, вместе с Димитрием, которого вы называете вторым самозванцем, а она величает своим мужем.
   - Вот что!.. Так ты и Тушинского вора знаешь?
   - Как не знать!
   - Правда ли, что он молодчина собою? - спросил стрелец.
   - Какой молодчина!.. Ни дать ни взять польский жид. Вот второй гетман его войска, пан Лисовский, так нечего сказать - удалая голова!
   - Лисовский! - вскричал купец. - Этот злодей!., душегубец!..
   - Да, хозяин, где он пройдет с своими сорванцами, там хоть шаром покати! - все чисто: ни кола ни двора.
   Но зато на схватке всегда первый и готов за последнего из своих налетов сам лечь головою - лихой наездник!
   - Так ты его знаешь? - спросил купец.
   - Как не знать! Дай-ка, хозяин, еще стаканчик...
   За твое здоровье!..
   - Говорят, у этого Лисовского, - сказал купец, спрятав за пазуху свою фляжку, - такое демонское лицо, что он и на человека не походит.
   - Да, он не красив собою, - продолжал Кирша. - Я знаю только одного удальца, у которого лицо смуглее и усы чернее, чем у пана Лисовского. Прежде этого молодца не меньше Лисовского боялись...
   - А теперь? - спросил купец.
   - Теперь он, чай, шатается по лесу и страшен только для вашей братьи купцов.
   - Кто ж этот человек?
   - Кто этот человек?.. Кой прах! у меня опять в горле пересохло... Дай-ка, хозяин, свою фляжку... Спасибо! - продолжал Кирша, осушив ее до дна. - Ну, что бишь я говорил?
   - Ты говорил о каком-то человеке, - сказал купец, - который, по твоим словам, страшнее Лисовского.
   - Да, да, вспомнил! этот верзила был есаулом у разбойничьего атамана Хлопки...
   - У которого, - сказал земский, - было в шайке тысяч двадцать разбойников и которого еще при царе Борисе...
   - Разбил боярин Басманов, - прервал Кирша. - Ну да; самого Хлопку-то убили, а есаул его ускользнул.
   Да вы, чай, о нем слыхали? Он прозывается Чертов Ус.
   - Как не слыхать, - сказал купец. - Оборони господи! Говорят, этот Чертов Ус злее своего бывшего атамана.
   - А пуще-то всего он не жалует губных старост да земских, - примолвил Кирша. - Кругом Калуги не осталось деревца, на котором бы не висело хотя по одному земскому ярыжке.
   - Разбойник! - закричал земский.
   - А разве ты его знавал? - спросил купец запорожца.
   - Знакомства с ним не водил, а видать видал.
   - Где же ты видел?
   - Я видел его два раза, - отвечал Кирша. - Первый раз в Калуге, где была у него разбойничья пристань; а во второй... - прибавил он вполголоса, но так, что все его слышали, - а во второй раз - я видел его здесь.
   - Как здесь?.. - вскричал купец, помертвев от ужаса.
   - Давно ли? - спросил земский заикаясь.
   - Сегодня, - отвечал равнодушно Кирша.
   - Сегодня?.. - повторил купец глухим, прерывающимся голосом. - С нами крестная сила! Да где ж он?..
   - Сейчас сидел вон там - в переднем углу, под образами.
   - Так это он! - вскричал купец, и все взоры обратились невольно на пустой угол. Несколько минут продолжалось мертвое молчание, потом все пришло в движение на постоялом дворе. Алексей хотел разбудить своего господина, но Кирша шепнул ему что-то на ухо, и он успокоился. Купец и его работники едва дышали от страха; земский дрожал; стрелец посматривал молча на свою саблю; но хозяин и хозяйка казались совершенно спокойными.
   - Да чего мы так перепугались? - сказал стрелец, собравшись с духом. - Нас много, а он один.
   - А бог весть, один ли! - возразил земский. - Он что-то часто в окно поглядывал.
   - Да, да, - подхватил дрожащим голосом купец, - он точно кого-то дожидался. А за поясом у него... видели, какой ножище? аршина в два!
   - Слушай, хозяин, - сказал торопливо земский, - беги скорей на улицу, вели ударить в набат!..
   - Эк-ста, что выдумал! В набат! - отвечал хозяин. - Да разве здесь село? У нас и церкви нет.
   - Все равно! сделай тревогу, сбери народ!.. Да скачи скорей к губному старосте [Почти то же, что нынешний капитан-исправник. (Примеч. автора.)]; он верстах в пяти отсюда и мигом прикатит с объезжими.
   - Что ты, бог с тобою! - вскричала хозяйка. - Да разве нам белый свет опостылел! Станем мы ловить разбойника! Небойсь наш губной староста не приедет гасить, как товарищи этого молодца зажгут с двух концов нашу деревню! Нет, кормилец, ступай себе, лови его на большой дороге; а у нас в дому не тронь.
   - Дура! - сказал стрелец, - да разве ты не боишься, что он вас ограбит?
   - И, батюшка, около нас какая пожива! Проводим его завтра с хлебом да с солью, так он же нам спасибо скажет.
   - Да нам и не впервой, - прибавил хозяин. - У нас стаивали не раз, - вот эти, что за польским-то войском таскаются... как бишь их зовут?., де! лагерная челядь. Почище наших разбойников, да и тут бог миловал!
   - Ну, как хотите, - сказал купец, - ловите его или нет, а я минуты здесь не останусь, благо погода унялась. Ступайте, ребята, запрягайте лошадей! да бога ради проворнее.
   - Так и я с тобою, - сказал стрелец. - Тебе будет поваднее со мною ехать; видишь, у меня есть чем оборониться.
   - Возьмите уж и меня, - прибавил вполголоса земский, - я здесь ни за что один не останусь. Видите ли, - продолжал он, показывая на Киршу и Алексея, - мы все в тревоге, а они и с места не тронулись; а кто они?
   Бог весть!
   - Правда, правда! - шепнул купец, поглядывая робко на Киршу. - Посмотрите-ка, у этого озорника, что вытянул всю мою флягу, нож, сабля... а рожа-то какая, рожа!.. Ух, батюшки! Унеси господь скорее!..
   Двери отворились, и незнакомый вошел в избу. Купец с земским прижались к стене, хозяин и хозяйка встретили его низкими поклонами; а стрелец, отступив два шага назад, взялся за саблю. Незнакомый, не замечая ничего, несколько раз перекрестился, молча подостлал под голову свою шубу и расположился на скамье, у передних окон. Все проезжие, кроме Кирши и Алексея, вышли один за другим из избы.
   - Теперь растолкуй мне, Кирша, - сказал вполголоса Алексей, - что тебе вздумалось назвать разбойником этого проезжего?
   - Как что? Посмотри, какой простор!.. На любой лавке ложись!
   - Ну, а как он об этом узнает?
   - Так мне же скажет спасибо.
   - Есть за что; а если его схватят?..
   - Ах ты голова, голова! То ли теперь время, чтоб хватать разбойников? Теперь-то им и житье: все их боятся, а ловить их некому. Погляди, какая честь будет этому проезжему: хозяин с него и за постой не возьмет.
   Через несколько минут купец, в провожании земского и стрельца, расплатясь с хозяином, съехал со двора. Кирша отворил дверь, свистнул, и его черная собака вбежала в избу.
   - Теперь и тебе будет место, - сказал он, бросив ей большой ломоть хлеба. - Поужинай, Зарез, поужинай, голубчик! Ты, чай, больно проголодался.
   Это напомнило Алексею, что барин его также еще не ужинал; но, видя, что Юрий спит крепким сном, он не решился будить его.
   - Скажи-ка мне, - спросил запорожец, ложась на скамью подле Алексея, - верно, у твоего боярина есть на сердце кручина? Не по летам он что-то пасмурен.
   - Да, брат, есть горе.
   - Что, чай, сокрушила молодца красна девица?
   - Вот то-то и беда! Изволишь видеть...
   Тут Алексей, понизив голос, стал что-то рассказывать Кирше, который, выслушав спокойно, сказал:
   - Эх, любезный, жаль, что твой боярин не запорожский казак! У нас в куренях от этого не сохнут; живем, как братья, а сестер нам не надобно4. От этих баб везде беда. Доброй ночи, товарищ!
   Скоро все утихло на постоялом дворе, и только от времени до времени на полатях принимались реветь ребятишки; но заботливая мать попеременно то колотила их, то набивала им рот кашею, и все через минуту приходило в прежний порядок и тишину.

   IV

   Еще вторые петухи не пропели, как вдруг две тройки примчались к постоялому двору. Густой пар валил от лошадей, и, в то время как из саней вылезало несколько человек, закутанных в шубы, усталые кони, чувствуя близость ночлега, взрывали копытами глубокий снег и храпели от нетерпения.
   - Гей! отпирайте проворней!.. - раздался под окном грубый голос. - Да ну же, поворачивайтесь! не то ворота вон!
   Пока хозяйка вздувала огонь, а хозяин слезал с полатей, нетерпение вновь приехавших дошло до высочайшей степени; они стучали в ворота, бранили хозяина, а особливо один, который испорченным русским языком, примешивая ругательства на чистом польском, грозился сломить хозяину шею. На постоялом дворе все, кроме Юрия, проснулись от шума. Наконец, ворота отворились, и толстый поляк, в провожании двух казаков, вошел в избу. Казаки, войдя, перекрестились на иконы, а поляк, не снимая шапки, закричал сиповатым басом:
   - Гей! хозяин! что у тебя здесь за челядь? Вон все отсюда!.. Эй; вы! оглохли, что ль? Вон, говорят вам!
   Молчаливый проезжий приподнял голову и, взглянув хладнокровно на поляка, опустил ее опять на изголовье. Алексей и Кирша вскочили; последний, протирая глаза, глядел с приметным удивлением на пана, который, сбросив шубу, остался в одном кунтуше, опоясанном богатым кушаком.
   Если б нужно было живописцу изобразить воплощенную - не гордость, которая, к несчастию, бывает иногда пороком людей великих, но глупую спесь - неотъемлемую принадлежность душ мелких и ничтожных, - то, списав самый верный портрет с этого проезжего, он достиг бы совершенно своей цели. Представьте себе четвероугольное туловище, которое едва могло держаться в равновесии на двух коротких и кривых ногах; величественно закинутую назад голову в превысокой косматой шапке, широкое, багровое лицо; огромные, оловянного цвета, круглые глаза; вздернутый нос, похожий на луковицу, и бесконечные усы, которые не опускались книзу и не подымались вверх, но в прямом, горизонтальном направлении, казалось, защищали надутые щеки, разрумяненные природою и частым употреблением горелки. Спесь, чванство и глупость, как в чистом зеркале, отражались в каждой черте лица его, в каждом движении и даже в самом голосе, который, переходя беспрестанно из охриплого баса в сиповатый дишкант, изображал попеременно то надменную волю знаменитого вельможи, уверенного в безусловном повиновении, то неукротимый гнев грозного повелителя, коего приказания не исполняются с должной покорностью.
   Меж тем как этот проезжий отдавал казакам какието приказания на польском языке, Кирша не переставал на него смотреть. На лице запорожца изображались попеременно совершенно противоположные чувства: сначала, казалось, он удивился и, смотря на странную фигуру поляка, старался что-то припомнить; потом презрение изобразилось в глазах его. Через минуту они заблистали веселостью и почти в то же время, при встрече с гордым взглядом поляка, изъявляли глубочайшую покорность, которую, однако ж, трудно было согласить с насмешливой улыбкою, едва заметною, но не менее того выразительною.
   - Ну, что ж вы стали? - сказал пан грозным басом, оборотясь снова к Алексею и Кирше. - Иль не слышали?.. Вон отсюда!
   Повелительный голос поляка представлял такую странную противоположность с наружностию, которая возбуждала чувство, совершенно противное страху, что Алексей, не думая повиноваться, стоял как вкопанный, глядел во все глаза на пана и кусал губы, чтоб не лопнуть со смеху.
   - Цо то есть! - завизжал дишкантом поляк. - Ах вы москали! да знаете ли, кто я?
   - Не гневайся, ясновельможный пан! - сказал с низким поклоном Кирша, - мы спросонья-не рассмотрели твоей милости. Дозволь нам хоть в уголку остаться. Вот лишь рассветет, так мы и в дорогу.
   - А это что за неуч растянулся на скамье? - продолжал пан, взглянув на молчаливого прохожего. - Гей ты, олух!
   Незнакомый приподнялся, но, вместо того чтобы встать, сел на скамью и спросил хладнокровно у поляка: чего он требует?
   - Пошел вон из избы!
   - Мне и здесь хорошо.
   - И ты еще смеешь рассуждать! Вон, говорят тебе!
   - - Слушай, поляк, - сказал незнакомый твердым голосом, - постоялый двор не для тебя одного выстроен; а если тебе тесно, так убирайся сам отсюда.
   - Цо то есть? - заревел поляк. - Почекай, москаль, почекай [Подожди, москаль, подожди (пол.).]. Гей, хлопцы! вытолкайте вон этого грубияна.
   - Вытолкать? меня?.. Попытайтесь! - отвечал незнакомый, приподымаясь медленно со скамьи. - Ну, что ж вы стали, молодцы? - продолжал он, обращаясь к казакам, которые, не смея тронуться с места, глядели с изумлением на колоссальные формы проезжего. - Что, ребята, видно - я не по вас?
   - Рубите этого разбойника! - закричал поляк, пятясь к дверям. - Рубите в мою голову!
   - Нет, господа честные, прошу у меня не буянить, - сказал хозяин. - А ты, добрый человек, никак забыл, что хотел чем свет ехать? Слышишь, вторые петухи поют?
   - И впрямь пора запрягать, - сказал торопливо проезжий и, не обращая никакого внимания на поляка и казаков, вышел вон из избы.
   - Ага! догадался! - сказал поляк, садясь в передний угол. - Счастлив ты, что унес ноги, а не то бы я с тобою переведался. Hex их вшисци дьябли везмо! [Ну их к дьяволу! (пол.)] Какие здесь буяны! Видно, не были еще в переделе у пана Лисовского.
   - Пана Лисовского? - повторил Кирша. - А ваша милость его знает?
   - Как не знать! - отвечал поляк, погладив с важностью свои усы. - Мы с ним приятели: побратались на ратном поле, вместе били москалей...
   - И, верно, под Троицким монастырем? - прервал запорожец.
   Поляк поглядел пристально на Киршу и, поправя свою шапку, продолжал важным голосом:
   - Да, да! под Троицким монастырем, из которого москали не смели днем и носу показывать.
   - Прошу не погневаться, - возразил Кирша, - я сам служил в войске гетмана Сапеги, который стоял под Троицею, и, помнится, русские колотили нас порядком; бывало, как случится: то днем, то ночью. Вот, например, помнишь, ясновельможный пан, как однажды поутру, на монастырском капустном огороде?.. Что это ваша милость изволит вертеться? Иль неловко сидеть?
   - Ничего, ничего... - отвечал поляк, стараясь скрыть свое смущение.
   - Как теперь гляжу, - продолжал Кирша, - на этом огороде лихая была схватка, и пан Лисовский один за десятерых работал.
   - Да, да, - прервал поляк, - он дрался как черт!
   Я смело это могу говорить потому, что не отставал от него пи на минуту.
   - Так поэтому, ясновельможный, ты был свидетелем, как он наткнулся на одного молодца, который во время драки, словно заяц, притаился между гряд, и как пан Лисовский отпотчевал этого труса нагайкою?
   Оловянные глаза поляка завертелись во все стороны, а багровый иос засверкал, как уголь.
   - Как нагайкой? - вскричал он. - Кого нагайкой?..
   Это вздор!.. Этого никогда не было!
   - Помилуй, как не было! - продолжал Кирша. - Да об этом гзсе войско Сапеги знает. Этот трусишка служил в оегимепте Лисовского товарищем и, помнится, прозывался... да, точно так... паном Копычинским.
   - Неправда, не верьте ему! - закричал поляк, обращаясь к казакам. - Это клевета!.. Копычинского не только Лисовский, но и сам черт не смел бы ударить нагайкою: он никого не боится!
   - Да что ж за нелегкая угораздила его завалиться между гряд вто время, как другие дрались?
   - Что? как что?.. Да кто тебе сказал, что я лежал между гряд?
   - Ага! так эго ты, ясновельможный? Прошу покорно, чего злые люди не выдумают! Ведь точно говорят, что Лисовский тебя поколошл и что если б на друюп день ты не бежал в Москву, то он для острастки дру! их непременно бы тебя повесил.
   - Какой вздор, какой вздор! - перервал поляк, стараясь казаться равнодушным. - Да что с тобою говорить! Гей, хозяин, что у тебя есть? Я хочу поужинать.
   - Ахти, кормилец! - отвечал хозяин, - да у меня ничего, кроме хлеба, не осталось.
   - Как ничего?
   - Видит бог, ничего!.. Была корчага кати, толокно и горшок щей, да всё проезжие поели.
   - Быть не может, чтоб у тебя ничего не осталось.
   Гей, Нехорошко! - продолжал ои взглянув на одного из казаков, - пошарь-ка в печи: не найдешь ли чегонибудь.
   Казак отодвинул заслонку и вытащил жареного гуся.
   - Цо то есть?—закричал поляк. - Ах ты лайдак!
   как же ты говорил, что у тебя нет съестного?
   - Да это чужое, родимый, - сказала хозяйка. - Этого гуся привез с собою вот тот барин, что спит на печи.
   - А кто он? Поляк?
   - Нет, кормилец, кажись, русский.
   - Москаль?.. Так давай сюда!
   Алексей хотел было вступиться за право собственности своего господина, но один из казаков дал ему такого толчка, что он едва устоял на ногах.
   - Разбуди своего барина, - шепнул Кирша, - он лучше нашего управится с этим буяном.
   Пока Алексей будил Юрия и объявлял ему о насильственном завладении гуся, поляк, сняв шапку, располо жился спокойно ужинать. Юрий слез с печи, спрятал за пазуху пистолет и, отдав потихоньку приказание Алексею, который в ту же минуту вышел из избы, подошел к столу.
   - Доброго здоровья! - сказал он, поклонись вежливо пану.
   Поляк, не переставая есть, кивнул головою и показал молча на скамью; Юрий сел на другом конце стола и, помолчав несколько времени, спросил: по вкусу ли ему жареный гусь?
   - Как проголодаешься, так все будет вкусно, - отвечал поляк. - А что, этот гусь твой?
   - Мой, пан.
   - Нечего сказать, вы, москали, догадливее нас:
   всегда с запасом ездите. Правда, нам это и не нужно; для нас, поляков, нет ничего заветного.
   - Конечно, пан, конечно. Да что ж ты перестал?
   Кушай на здоровье!
   - Не хочу: я сыт.
   - Не совестись, покушай!
   - Нет, ешь сам, если хочешь.
   - Спасибо! Я не привык кормиться ничьими объедками да не люблю, чтоб и другие не доедали. Кушай, пан!
   - Я уж тебе сказал, что не хочу.
   - Не прогневайся: ты сейчас говорил, что для поляков нет ничего заветного, то есть: у них в обычае брать чужое, не спросясь хозяина... быть может; а мы, русские, - хлебосолы, любим потчевать: у всякого свой обычай. Кушай, пан!
   - Да что ж ты пристал в самом деле...
   - И не отстану до тех пор, пока ты не съешь всего гуся.
   - Как всего?
   - Да! всего, - повторил Юрий, вынимая пистолет, - Прошу покорно: принялся есть, так ешь!
   - Цо то есть? - завизжал поляк. - Гей, хлопцы!
   Быстрым движением руки Юрий, подвинув вперед стол, притиснул к стене поляка и, обернувшись назад, закричал казакам:
   - Стойте, ребята! ни с места!
   Эти слова были произнесены таким повелительным голосом, что казаки, которые хотели броситься на Юрия, остановились.
   - Слушайте, товарищи! - продолжал Юрий, - если кто из вас тронется с места, пошевелит одним пальцем, то я в тот же миг размозжу ему голову. А ты, ясновельможный, прикажи им выйти вон, я угощаю одного тебя. Ну, что ж ты молчишь?.. Слушай, поляк!
   Я никогда не божился понапрасну; а теперь побожусь, что ты не успеешь перекреститься, если они сейчас не выйдут. Долго ль мне дожидаться? - прибавил он, направляя дуло пистолета прямо в лоб поляку.
   - Иезус, Мария! - закричал поляк, стараясь спрятать под стол свою обритую голову. - Ступайте вон!., ступайте вон!..
   - Эй, ребята, убирайтесь! - сказал Кирша, - а не то этот боярин как раз влепит ему пулю в лоб: он шутить не любит.
   - Ступайте вон, злодеи! ступайте вон! - продолжал кричать поляк, закрывая руками глаза, чтоб не видеть конца пистолета, который в эту минуту казался ему длиннее крепостной пищали.
   Казаки, выходя вон, повстречались с незнакомым проезжим, который, посмотрев с удивлением на это странное угощение, стал потихоньку расспрашивать хозяина.
   - Теперь, Кирша, - сказал Юрий, - между тем как я стану угощать дорогого гостя, возьми свою винтовку и посматривай, чтоб эти молодцы не воротились. Ну, пан, прошу покорно! Да поторапливайся: мне некогда дожидаться.
   Поляк, не отвечая ни слова, принялся есть, а Юрий, не переменяя положения, продолжал его потчевать.
   Бедный пан спешил глотать целыми кусками, давился.
   Несколько раз принимался он просить помилования; но Юрий оставался непреклонным, и умоляющий взор поляка встречал всякий раз роковое дуло пистолета, взведенный курок и грозный взгляд, в котором он ясно читал свой смертный приговор.
   - Позволь хоть отдохнуть...- - пропищал он, наконец, задыхаясь.
   - И, полно, пан! Мне некогда дожидаться, доедай!..
   - Смелей, пан Копычинский, смелей! - сказал Кирша, - ты видишь, немного осталось. Что робеть, то хуже... Ну, вот и дело с концом! - примолвил он, когда поляк проглотил последний кусок.
   - И, кстати ли! - прервал Юрий. - Угощать так угощать! Там в печи должен быть пирог. Кирша, подайка его сюда.
   - Взмилуйся! - завопил поляк отчаянным голосом. - Не могу, як пана бога кохам, не могу.
   - Что, пан, будешь ли вперед непрошеный кушать за чужим столом? - сказал незнакомый проезжий. - Спасибо тебе, - продолжал он, обращаясь к Юрию, - спасибо, что проучил этого наглеца. Да будет с него; брось этого негодяя! У нас на Руси лежачих не бьют.
   Дай мне свою руку, молодец! Авось ли бог приведет нам еще встретиться. Быть может, ты поймешь тогда, что присяга, вынужденная обманом и силою, ничтожна пред господом и что умереть за веру православную и святую Русь честнее, чем жить под ярмом иноверца и носить позорное имя раба иноплеменных. Прощай, хозяин! Вот тебе за постой, - примолвил он, бросив на стол несколько медных денег.
   - Не надо, кормилец! - сказал хозяин с низким поклоном, - мы и так довольны.
   Незнакомый посмотрел с удивлением на хозяина; но, не отвечая ничего, пожал руку Юрию, перекрестился, вышел из избы и через минуту промчался шибкой рысью мимо постоялого двора.
   Меж тем поляк успел выбраться из-за стола и пробирался к дверям. Юрий остановил его.
   - Не уходи, пан, - сказал он, - я сейчас еду, и ты можешь остаться и буянить здесь на просторе сколько хочешь. Прощай, Кирша!
   - Нет, боярин, прошу не прогневаться, - сказал запорожец, - я по милости твоей гляжу на свет божий и не отстану от тебя до тех пор, пока ты сам меня не прогонишь.
   - По мне, пожалуй! Но пеший конному не товарищ.
   - Да у меня есть на что купить лошадь.
   - А я продам, - сказал хозяин. - Знатный конь!
   Немного храмлет, а шагист, и хоть ему за десять, а такой строгий, что только держись! Ну, веришь ли богу!
   если б он не окривел, так я бы с ним ни за что в свете не расстался.
   - Добро, добро! - прервал Кирша, - лишь бы только он дотащил меня до первого базара.
   - Мы поедем шагом, - сказал Юрий, - так ты успеешь нас догнать. Прощай, пан, - продолжал он, обращаясь к поляку, который, не смея пошевелиться, сидел смирнехонько на лавке. - Вперед знай, что не все москали сносят спокойно обиды и что есть много русских, которые, уважая храброго иноземна, не попустят никакому забияке, хотя бы он был и поляк, ругаться над собою. А всего лучше вспоминай почаще о жареном гусе. До зобаченья, ясновельможный пан!

   V

   Утренняя заря румянила снежную равнину; вдали, сквозь редеющий мрак, забелелись верхи холмов, и звезды, одна после другой, потухали на чистом небосклоне.
   Дорога, по которой ехал Юрий в сопровождении верного слуги своего, извиваясь с полверсты по берегу Волги, вдруг круто повернула налево, и прямо против них дремучий бор, как черная бесконечная полоса, обрисовался на пламенеющем востоке. Проехав версты две, они очутились при въезде в темный бор; дорога шла опушкою леса; среди частого кустарника, подобного огромным седым привидениям, угрюмо возвышались вековые сосны и ветвистые ели; на их исполинских вершинах, покрытых инеем, играли первые лучи восходящего солнца, и длинные тени их, устилая всю дорогу, далеко ложились в чистом поле.
   Алексей несколько раз начинал говорить с своим господином; но Юрий не отвечал ни слова. Погруженный в глубокую думу, он ехал медленно, спустя поводья своей лошади. Последние слова незнакомого проезжего отозвались в душе его; тысячи различных мыслей и противоположных желаний волновали его грудь.
   "Русские - рабы иноплеменных!" Ах! эти слова, как похоронная песнь, как смертный приговор, обливали хладом его сердце, кипящее любовью к вере и отечеству.
   "Нет, - сказал он, наконец, как будто б отвечая на слова незнакомца, - нет, господь не допустит нас быть рабами иноверцев! Мы клялись повиноваться не польскому королевичу, но благоверному русскому царю.
   Владислав отречется от своей ереси; он покинет свой родной край: наша земля будет его землею; наша вера православная - его верою. Так! он будет отцом нашим; он соединит все помышления и сердца детей своих; рассеет, как прах земной, коварные замыслы супостатов, и тогда какой иноплеменный дерзнет посягнуть на святую Русь?"
   - Кой черт! - вскричал Алексей, наехав на колоду, через которую лошадь его с трудом перескочила. - Пора бы солнышку проглянуть; что это оно заленилось сегодня?., всходит - не всходит.
   - Мы едем в тени, - отвечал Юрий. - Вот там, кажется, поворот, и нам будет ехать светлее.
   - И теплее, боярин; а здесь так ветром насквозь и прохватывает. Ну, Юрий Дмитрич, - продолжал Алексей, радуясь, что господин его начал с ним разговаривать, - лихо же ты отделал этого похвальбишку поляка!
   Вот что называется - угостить по-русски! Чай, ему недели две есть не захочется. Однако ж, боярин, как мы выезжали из деревни, так в уши мне наносило что-то неладное, и не будь я Алексей Бурнаш, если теперь вся деревушка не набита конными поляками.
   - Ты слышал конский топот?
   - Да, боярин, а зимою табунов не гоняют. Чего доброго!.. Кострома недалеко отсюда, а там стоят поляки: не диво им завернуть и в здешнюю сторону.
   - Да, это быть может.
   - Ну, если этот трус Копычинский им нажалуется, и они пустятся за нами в погоню? а за проводником у них дело не станет: Кирша недаром остался на постоялом дворе.
   - И, Алексей, побойся бога! Неужели ты думаешь, что тот, кто по милости нашей глядит на свет божий, не посовестится...
   - Эх, боярин! захотел ты совести в этих чертях запорожцах; они навряд и бога-то знают, окаянные! Станет запорожский казак помнить добро! Да он. прости господи, отца родного придаст зa чарку горе тки. Ну вот, кажется, и просека. Ай да лесок! Экл трущоба - зги божьей не видно! То-то приволье, боярин: ecть где поохотиться!.. Чай, здесь медведей и всякого зверя тьматьмущая!
   Наши путешественники въехали по узкой просеке в средину леса. С каждым шагом темный бор становился непроходимее, и несмотря на то, что сильный ветер колебал вершины деревьев, внизу царствовала совершенная тишина. Ог времени до времени, прорываясь сквозь чащу леса, скользил вдоль просеки яркий луч восходящего солнца; но по обеим сторонам дороги густой мрак покрывал все предметы. Все было мертво вокруг, и только изредка черный ворон, пробудясь oт конского топота, перелетал с одной сосны на другую, осыпая пушистым инеем Юрия и Алексея, который при каждом разе, вздрогнув от страха, робко озирался на все стороны. Не замечая охоты в своем господине продолжать разговор, он принялся насвистывать песню.
   Несколько минут ехали они молча, как вдруг Алексей, осадив свою лошадь, сказал робким голосом:
   - Слышишь, боярин?
   - Что такое? - спросил Юрий, как будто пробудясь от сна.
   - Чу! - слышишь? Кто-то скачет за нами!
   - Да, и очень шибко... Это, верно, Кирша.
   - Нет, Юрий Дмитрич! я видел клячу, которую продавал ему хозяин постоялого двора: на ней далеко не ускачешь. Глядь-ка сюда, боярин, видишь - чернеется вдали? Какой это Кирша! Словно птица летит.
   Всадник, который действительно с необычайной быстротою приближался к нашим путешественникам, выскакал на небольшую поляну, и солнечный луч отразился на лице его. Юрий тотчас узнал в нем запорожца, который, припав к седельной луке, вихрем мчался по дороге.
   - Ну, не говорил ли я тебе, что это Кирша? - сказал он Алексею.
   - Вижу, боярин, вижу! Теперь и я узнаю его косматую шапку и черную собаку. Да откуда взялся у него гнедой конь? Кажись, он покупал пегую лошадь... Эк его черти несут! Тише ты, тише, дьявол! совсем было смял боярина.
   - Не теряйте времени, - сказал торопливо Кирша, осадя с трудом свою лошадь, - за вами погоня.
   - Ну, так... чуяло мое сердце! - вскричал Алексей. - В деревне поляки?..
   - Да! три хоругви [Конные роты. (Примеч. автора.)], и человек двести лагерной челяди.
   - С нами крестная сила! Что ж мы мешкаем, боярин? По лошадям, да унеси господь!
   - Чего ж ты боишься? - сказал Юрий. - Когда поляки узнают, кто я...
   - Оно так, Юрий Дмитрич, но пока ты будешь им толковать, что едешь с грамотой пана Гонсевского, они успеют подстрелить нас обоих: у поляков расправа короткая.
   - А особливо, - прибавил Кирша, - когда они уверены, что ты их неприятель и везешь с собою много денег.
   - Да еще вдобавок, - прервал Алексей, - чуть-чуть не заставил поляка подавиться жареным гусем.
   - За труса Копычинского, — продолжал Кирша, - они бы не вступились, да он уверил их, что ты враг пол я ков и везешь казну в Нижний-Новгород. Я вместе с другими втерся на постоялый двор и все это слышал своими ушами. Пока региментарь [Полковой командир. (Примеч. автора.)] отряжал за вами погоню, я стал придумывать, как бы вас избавить от беды неминучей; вышел на двор, глядь... у крыльца один шеренговый держит за повод этого коня; посмотрел - парень щедушный; я подошел поближе, изноровился да хвать его по лбу кулаком! Не пикнул, сердечный! а я прыг на коня, в задние ворота, проселком, выскакал на большую дорогу, да и был таков! Однако ж, слышите ли, какой гул идет по лесу? Кой черт! да неужели они все пустились за вами в погоню?
   В самом деле, казалось, весь лес оживился: глухой шум, похожий на отдаленный рев воды, прорвавшей плотину, свист и пистолетные выстрелы пробудили стаи птиц, которые с громким криком пронеслись над головами наших путешественников.
   - Живей, боярин, живей! - закричал Кирша, понуждая свою лошадь. - Эти сорванцы ближе, чем мы думаем. Посмотри, как ощетинился Зарез: недаром он бросается во все стороны. Назад, Зарез, назад! Ну, так и есть!.,